Добро Пожаловать

Николай Пырегов

 

Воронеж                                                     

 

     Мы ещё не раскаивались, но уже чувствовали, что это произойдёт. На третий день нашей совместной разгульной жизни, когда с утра и до утра мы пичкали себя удовольствиями и с каким-то отчаянным азартом тратили деньги, поневоле начали осознавать, что непрестанно говорим лишь об одном человеке. Постоянно рассказываем истории о нём, где каждый из нас двоих говорил о нём и о себе «мы». Мы с ним, как-то мы с ним, однажды мы. И чем дольше это повторялось, тем большей нежностью наполнялись наши разговоры, тем сильнее мы чувствовали, какой это удивительный и близкий нам человек – мой друг и её жених. И признавались в угрызениях совести оттого, что обманываем его.

      Ну да, ведь она сказала, что улетает в другой город, к подруге, и я придумал что-то похожее, хотя на самом  деле такси увезло её не в аэропорт, а ко мне, в подвернувшуюся пустую квартиру, и мы жили в одном с ним городе, и ходили обнявшись, стараясь избегать мест, где могли его встретить. Это была ужасная ложь и настоящая подлость.

     Как всё это началось, как родилась такая идея? Что заставило нас пойти на обман? Не знаю.

     Сначала я всё объяснял тем, что она влюбилась в меня, соблазнила и увлекла, пока не услышал от неё то же самое.

     Конечно, нас тянуло друг к другу, даже очень, но из её простодушных рассказов я всё больше чувствовал и понимал, насколько серьёзна и глубока её любовь к нему и его привязанность к ней.

     Его имя было у неё на губах постоянно. Он научил её готовить блюдо, которое я хвалил, он посоветовал прочесть книгу, о которой заходила речь, в этом баре она уже была, с ним, несколько лет назад. Эта выставка, этот фильм, этот карточный фокус, эти знакомые, эта музыка - всё было связано с ним.  

     Нельзя было не видеть, как я нравился ей, но, если она нас сравнивала, сравнения были не в мою пользу. 

     Меня умиляло, как много в её обиходе было его словечек, жестов, поговорок и интонаций. А её манера не отвечать на неудобный вопрос, молчать, как будто его и не было, была его привычкой.

     И её вещи, изящество которых я иногда хвалил: браслеты, заколки, бусы, трусики – всё было подарено им. Весь её мир был наполнен и связан с ним, и она рассказывала мне об этом, как подруге.

     Порой я уставал, но мы не могли избежать этой темы. Ведь все её рассказы о себе оказывались рассказами «о нас», то есть о них, о ней и о нём. Я уже знал их историю в таких подробностях, в каких не помнил и своей собственной жизни, и поражался, насколько эти двое нуждаются один в другом.

     Может быть, поэтому и мне вспоминалось всё, что связывало нас за годы дружбы. Сколько раз он выручал меня, какие шутки мы вытворяли. Да что там говорить! Мне  казалось, я уже не смогу посмотреть ему в глаза, веселиться с ним, как прежде, быть откровенным. Потому, что любая его откровенность станет мне укором, и вместо радости дружбы я буду испытывать стыд и раскаяние.

     Иногда мне думалось: пойти к нему, упасть на колени и рассказать об обмане. Покаяться и объяснить, что всё это ничего не значит, ведь она так любит его, и просить прощения. И даже если его не будет, пусть. Только бы не было этого ужасного обмана, этого камня на сердце. Лишь бы он простил её и снова стал с нею счастлив. Я не хотел разрушать их любовь. Может быть, когда-нибудь он простит и меня.

     Конечно, мы не сделали этого, а честно прожили вместе отпущенное нам время, веселились, как могли, и нельзя сказать, что нам было плохо вдвоём. Тем не менее, в последний день почувствовалась особенная лёгкость.

     Проснувшись необычно рано, мы вместе бродили по магазинам и выбирали ему подарок, с которым она вернётся, обдумывали правдоподобный рассказ о путешествии. В мыслях она была уже с ним и несколько раз оговаривалась, называя меня его именем. Было видно, что она соскучилась, и не скрывала этого. Ужинали в ресторане.

     Самолёт, на котором она якобы возвращалась, прилетал утром, очень рано. Мы сами выбрали рейс. Был туман, и, хотя солнце ещё не встало, чувствовалось, что день будет жарким. Лето на прощанье дарило тепло. Такси довезло нас до самого его дома, и мы вышли. Я решил возвращаться на метро, денег почти не оставалось.

     Она позвонила ему из кабинки автомата, чтобы разбудить и чтобы он открыл дверь. Стала что-то оживлённо рассказывать, придумывая на ходу, прикусывая нижнюю губу и вздёргивая брови. Видя её счастливую улыбку и сияющие глаза, я поневоле испытывал лёгкую ревность и зависть.

     Солнце показало свой краешек и сразу стало припекать.

    «Если бы у меня была собака, такая же назойливая, как совесть, я бы её отравил. Ей-богу бы, отравил», - говаривал Томасу Сойеру Гекльберри Финн, и я мог бы сказать то же самое.

     Мы целовались в тени деревьев в конце безлюдной улицы. Она стояла спиной к его дому в лучах утреннего солнца, такая юная и великолепная, и хотела уже идти, когда я удержал её за плечи и стал целовать ещё. Долго и очень сильно волнуясь. Я не хотел, чтобы она увидела то, что увидел я. Из подъезда, в который она должна была войти, застёгивая на ходу большую, так хорошо мне знакомую сумку и поправляя волосы, выбежала и замахала рукой такси, на котором мы приехали, моя жена.

     Я просто почувствовал, как в изумлении раскрылись мои глаза и, покачав головой, на мгновение опустил её в свои ладони.

     - Ну и дела!

Сидевший же напротив меня молодой человек продолжил:

     - На меня в тот день снизошла такая изнуряющая грусть, что я курил одну сигарету за другой и бесцельно бродил по городу, а оказавшись на Казанском вокзале, сел без всякого билета в отходящий на юг поезд. И только ночью контролёры-железнодорожники высадили меня на этой станции. Их не очень удивило, что денег заплатить штраф у меня не было, но они долго не могли понять, как я, человек едущий из Москвы, не везу с собой ни кофе, ни апельсинов, ни копчёной колбасы, ни сыра, которые они готовы были принять вместо денег. И уже хотели сдать меня в дорожную милицию, но я, пошарив по карманам, нашёл для них итальянскую шариковую ручку, французскую зажигалку и турецкий портсигар.

     Даже трёхдневная щетина на щеках и мятые брюки не особенно портили вид моего нового знакомого, так прилично он был одет. Он вынул почти пустую пачку американских сигарет, и мы закурили.

     - Хорошо, набралось мелочи на телеграмму другу, чтобы выслал мне денег на обратный билет, - сказал он, направив струю дыма уголком рта куда-то в сторону, – завтра получу.

     - Какому другу? – осторожно спросил я.

     - Тому самому, лучшему, другого у меня нет, - серьёзно ответил он и прямо взглянул на меня.

Уверенность его серых глаз поражала.

     Высокие потолки железнодорожного вокзала столь крупного областного центра, как Воронеж, где мы коротали время у раскрытого в ночь окна, таили в себе едва движущиеся сизые дымы, постаревшие фрески могучих физкультурников, танков и самолётов, причудливые пятна электрического света, провалы тьмы и резкие, всегда неожиданные включения динамиков, начинающиеся каким-то свистящим гудением, переходящим в манерный скрипучий женский голос: «Товарищи пассажиры, на третий путь...»  

-          Ну, а ты чего на вокзале ночуешь? Едешь куда-нибудь? – спросил он меня.

-          Уже приехал, но оказалось, что ждали, но не меня.

-          Это как?

     У нового моего приятеля была очень ровная и бесстрастная манера говорить. Он совсем не выказывал чувств, но не было сомнений, что всё его внимание обращено к собеседнику.

     - Тоже история с какой-то девушкой? Расскажешь? – загасил он сигарету о узорчато-ребристую подошву своих роскошных итальянских ботинок и так элегантно бросил окурок на пол, словно с детства этому учился у специальных гувернёров.

     - О, нет, у меня история не любовная. Окончил университет и приехал сюда по направлению, преподавать политэкономию в ВУЗе. Заявку же отсюда подавали под здешнего юношу, чьего-то там племянника, человека с жилплощадью, а тот неожиданно для всех фиктивно женился на москвичке и остался в столице. Место отдали мне, я приехал, а жить негде. И пока ректор из отпуска не вернётся, не разберёт дело, живу на вокзале, с чемоданом в камере хранения. Сплю на лавочке, ем в буфете, бреюсь в туалете. Потом иду на занятия, преподаю знания, сею в тернии.

-          Весьма впечатляет.

     Подошёл уже знакомый нам долговязый милиционер с засаленными рукавами формы и резиновой дубинкой на правом запястье. Мы, не проронив и полслова, вынули бумажный стаканчик, откупорили заткнутую газетой бутылку портвейна и два раза налили.

     Милиционер, тоже молча, два раза выпил, два раза вытер ладонью губы и один раз сказал:

-          Ладно, ночуйте. Разрешаю.

 

     Через пять дней приехал дочерна загорелый ректор и принял меня, продержав в приёмной полтора неровных часа. Выслушал всего до половины, перебил на полуслове и сообщил, несмотря на первую нашу с ним в жизни встречу, что вечно со мной проблемы. Я сказал, что тоже это заметил, чем вызвал быстрый взгляд с проснувшимся интересом и невольную кривую усмешку.

     - Ну, нельзя же так, в конце концов, нельзя, - уже мягче и сердечнее журил он меня. Наконец вздохнул, выдержал паузу минуты на три, стукнул ладонью по столу и стал звонить в обком партии, какому-то заму. Говорил с ним о прописке, жилплощади, молодом специалисте, Министерстве образования,  каком-то постановлении и снова о прописке и жилплощади.

     Потом вызвал начальницу отдела кадров Валентину Валентиновну и распорядился поселить меня в общежитии аспирантов и молодых преподавателей.

     - Там ведь, кажется, одна комната пустует. Временно, знаете, пока без прописки, потом разберёмся.

     - Я понимаю, Василий Васильевич, - прикрыла глаза Валентина Валентиновна с таким многозначительным видом, словно только она одна на всём белом свете и могла правильно понять и верно истолковать его непростые слова, поправляя при этом безупречную свою причёску и строгий, хоть сейчас на партийную конференцию, серый костюм.     

     Выйдя вместе со мной из кабинета ректора, она немедленно переменила маску на лице с подобострастно и радостно озабоченной на снисходительно и недовольно повелевающую. Объяснила, как добраться до общежития, заметив, что и она там живёт, но таким тоном, от которого расстояние между нами не сократилось, а наоборот, сильно возросло.

 

 

     Аспирантами и преподавателями, кроме меня и Начальницы отдела кадров Валентины Валентиновны, которую для себя я сразу окрестил ВалВал, и её семилетнего сына, появляющегося от бабушки и дедушки по выходным, были ещё несколько человек.

     Чета преподавателей научного коммунизма, уже перемахнувшая половину восьмилетней очереди на квартиру и не заводящая детей, поскольку пока некуда.

     Мария Михайловна, приветливая старушка, с середины войны и до пенсии проработавшая в институте на незначительных должностях и так и продолжающая жить в общежитии со дня его постройки. На очередь на квартиру она уже давно не надеялась, поскольку ещё при Хрущёве та перестала двигаться вперёд, а уж при Брежневе и вовсе пошла в другую сторону, занимая всё более и более высокие, вот уже трёхзначные номера. Теперь её терпеливые мечты были сосредоточены на другом:

     - Скажите, ведь снесут же его когда-нибудь, этот дом. Ведь старый уже совсем, и не годится здесь, здесь центр. Я уж так и решила, ни за что не помру, пока в квартиру свою не въеду. Вот перееду, тогда и помру. Но не сразу. Поживу годок-другой, как люди, с ванной и горячей водой. Со своей кухонькой и тёплым туалетом. Ведь хуже всего, когда человек без площади.

     При этих словах глаза её обычно приобретали необыкновенно ласковое и мечтательное выражение, как в фильмах про светлое будущее, лучились и голубели, наполнялись слезами растроганной и твёрдой надежды.

     И, наконец, Наташа, Наташенька, студентка-вечерница, лаборантка одной из кафедр, умная и весёлая егоза с лукавыми взглядами.

 

 

     Потянулись нудные и однообразные дни. Горька судьба молодого политэконома.

     Занятия приходилось вести по сорок часов в неделю, четыре пары в день. Преподавать и дневникам и вечерникам, и химикам и технологам, и политэкономию капитализма, и её же постылую – социализма.

     О последней, кстати, я не имел ни малейшего представления, отчасти потому, что бурный студенческий роман затмил период её изучения в университете, но более всего оттого, что науки такой в природе не существовало. Поэтому ничего студентам о политэкономии социализма я объяснить не мог, а только спрашивал и слушал, не уставая удивляться их ответам, воистину поразительным.

     Своё же красноречие пользовал, когда речь шла о капитализме и империализме, повторяя, в общем-то, справедливые, но мало что значащие слова Карла Маркса о том, что буржуа видит в своём богатстве не средство всестороннего развития своей личности, а орудие власти, гарантию кредита, символ престижа.

 

 

     Коллеги на кафедре ко мне отнеслись хорошо. Экономистов там, правда, было только два, я да заведующий, доктор наук и профессор, все свои диссертации и написавший как раз по темам только что мной упомянутой лженауки. Другие были в лучшем случае историками, на худой конец бухгалтерами или агрономами, в самом плохом варианте – отставными замполитами, но доцентами и кандидатами наук - все, как один.

     За исключением, конечно, коллеги Краева, который был так же молод, как я, но работал уже второй год и мечтал об аспирантуре. Он был чрезвычайно энергичен и шустр, хоть и немножечко толстячок. Полнота его была упругой и, казалось, он пользовался ей, чтобы повсюду прыгать, как хорошо надутый мяч.

-          Вы фотографируете? У Вас фотоаппарат есть? – спрашивал он меня.

-          Нет, фотоаппарата у меня нет, - отвечал я.

     -     Как же, как же. У меня фотоаппарат всегда с собой. На субботниках, на совещаниях, на общественных мероприятиях всегда фотографируюсь. Потом скажут, знаете ли, был, не был, отсутствовал, а у меня доказательства, вот фотоснимочки. Вы как поступаете, если к занятиям не готовы?

-          Я всегда одинаково готов, - не солгав, солгал я.

     -     А я в таких случаях комсомольские значки начинаю проверять и конспекты спрашивать, так, знаете ли, семинар и пройдёт. Хороший приёмчик, всегда выручает. А Вы балалайки не собираете?

-          Я – нет. А Вы?

-          Я – да, хотя и сам не играю.

-          А зачем?

-          Так, знаете ли, на всякий случай.

 

  

     Надо сказать, что быть преподавателем ВУЗа в областном городе было престижно, а быть там доцентом или профессором, даже полезно: и зарплата немаленькая, и научные статьи в журналах, и лекции в обществе «Знания», всё вместе - хороший доход. Да и продуктовые заказы не только к праздникам, что и говорить – номенклатура обкома партии. Поэтому, если не считать меня, случайно занесённую степную траву, остальные на кафедре были вполне блатными. По уши в дефиците, импорте, связях; при золоте и бриллиантах, квартирах и дачах, - в советских, конечно, масштабах. То есть типичные представители пресловутого застоя. Впрочем, нетипичные представители тогда вообще встречались очень редко, а если и встречались, то уже совсем не представители.

     Заведующий же кафедрой наперекор времени оставался верным и непримиримым сталинцем, я бы даже сказал – будёновцем, хотя и в конфликты с брежневцами не вступал, помня о том, что все, как-никак, ленинцы.

     Только представителей холодных хрущёвских потеплений на кафедре не наблюдалось, как-то последний верующий коммунист никого там после себя не оставил.

     И были на кафедре две женщины-подружки, само собой - доценты, мужья – крупные руководители при военной промышленности, которые, собственно и устроили своих жён, агронома и зоотехника, на непотопляемую синекуру при политэкономии. И ведь надо же, год назад разругались. Ну, просто вдрызг. Одна другую обвинила в плагиате. С тех пор и вся кафедра разделилась на два лагеря, время от времени переходя из одного в другой.

     Один лишь заведующий сохранял незыблемый нейтралитет, не поддаваясь ни на какие ухищрения враждующих переманить себя на свою сторону.

     И вот как-то на заседании кафедры одна из женщин, взяв слово, стала ставить перед коллегами «вопрос», о «физическом истязании», которому она подверглась со стороны своей бывшей подруги, зарвавшейся хамки.

-          Какое истязание, что Вы опять выдумываете? Истеричка!

-          Так, запротоколируйте, запротоколируйте!

     - Да, я же Вас просто по-дружески ущипнула, вот так, - сделала она движение.

     - Ай, товарищи, спасите! Она на меня опять нападает!

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29