Добро Пожаловать

Павел Лемберский 

Человек-Волк: из истории одного кинопроекта

Повествование

 

 

1.

С Филом Нольде, краснощеким гривастым брюнетом из города Сан-Рафаэль, штат Калифорния, мы летели в Одессу снимать фильм о Сергее Панкееве, одном из самых известных пациентов Фрейда, герое многочисленных исследований и интервью, проведшем добрую половину жизни в анализе, скончавшемся в венском приюте для душевнобольных в возрасте девяноста двух лет и вошедшем в клинический архив психоанализа как случай Человека-Волка. Фильм нам заказала небольшая нью-йоркская телекомпания на основании синопсиса, построенного вокруг ряда интервью в рамках докудрамы, переосмысляющей кейс Ч-В, тестирующей отдельные выводы статьи Фрейда «Из истории одного детского невроза» и включающей игровые куски плюс вставной анимационный сегмент о белых волках. Причем с последним нам лишь предстояло определиться: мне на саундтреке слышалось нечто индастриал, Филу – атмосферный Брайан Ино. Разумеется, при заключении контракта заказчик учитывал стаж Фила, более солидный, чем мой, и мой бэкграунд и контакты по обе стороны Атлантики, более разветвленные, чем у моего партнера. В ходе поездки предполагалось собрать новые сведенья о Панкееве, встретиться с его знакомыми – кто-то же остался в живых, – взять интервью у племянницы с материнской стороны, поснимать усадьбу Васильевка под Одессой, где он провел детство, увидеть воочию места, где его соблазнила старшая сестра, покончившая жизнь самоубийством в 1906 году, прикоснуться к мшистым стенам имения, в котором его преследовали голоса, видения, страшные белые волки с пушистыми хвостами, наконец. Это был наш третий с Филом совместный проект. Идею нам неожиданно подкинул киевский оператор Лешка Цвигун, натура экспансивная и экстравагантная, носящаяся с проектом более пяти лет, но в описываемый момент не находящая возможным оставить Нью-Йорк, новую жену и троих детей, дабы принять участие в съемках. Тем не менее он взял с нас слово, что если вдруг мы прославимся – а на экраны к тому времени уже вышли первые фильмы Майкла Мура и Эррола Морриса, и документалистика начинала восприниматься всерьез не только на кампусах и в артхаусах – то мы возьмем его оператором на наш следующий «не-стыдно-бюджетный» проект. Мы и пообещали, тем более, что бюджет нашего «Волка», благодаря грантам и частным инвесторам, был не таким уж и стыдным. Фил был более сведущ в хитросплетениях психоанализа, я, по совместительству с функциями оператора, переводчика и продюсера, взял на себя бухгалтерский учет – математик я был не ахти, но обращаться с валютой аборигенов по старой памяти все же надеялся без калькулятора и переводных таблиц.

 

2.

Мальчик-наоборот – так прозвал меня в детстве дедушка, скорее за пресловутый дух противоречия, чем за привычку заглядывать в конец книги, чтобы удостовериться все ли герои живы, что тоже есть род неповиновения. В первый класс престижной школы с преподаванием ряда предметов на английском я был зачислен благодаря сосновому щиту для нечистот, изготовленному по спецзаказу на предприятии, где работал отец. Вакансий в школе не было, но, по доставке настила для мальчикового туалета, место тут же обнаружилось. После линейки, поминутно оглядываясь, впустили в сплюснутое трехэтажное здание с заднего входа и подсадили на последнюю парту к будущему двоечнику Васечке Биндерчуку по кличке «Рот». Так, в известном смысле, с заднего и приступил к начальному. Но довольны остались все: и букварная мама мыла раму в правильном месте, и сынишки большого начальства жижу по коридорам не разносили, и буквальная мама с объяснимой гордостью отводила мальчика перед работой в школу. Хорошо, что прознал про инициацию через зад спустя годы: одной детской травмой меньше, – рискуя быть не до конца понятым, вводил я Фила в курс дела над облаками Атлантики, и не язык был причиной моих сомнений, и не третий Johnny Walker Black Label безо льда и с закуской «ни жить, ни умереть», но особенности детских и юношеских лет, проведенных в реалиях зрелого социализма и удаленных от сознания моего немногословного собеседника. Другому как понять тебя? А никак. Но и усилий оставлять не следует, соавторы же.

 

3.

Не давались науки, хоть тресни – с какой радости, если на родном со скрипом шли точные дисциплины, и в школе, и дома, и с репетиторами, и так. Ходил к одному губастому, ушастому, на Розы Люксембург, с невысоким, в морщинах, лбом и голубыми, как у незрячего, глазами; что-то он трещал, что-то я решал, точнее, делал вид, тянул время, родительское время, пять рублей за урок, казавшиеся состоянием, а я себе казался мотом и папенькиным сынком, и чувство неловкости не покидало меня. Губастый тем временем, родительским временем, изучал некролог на первой полосе сложенных пополам «Известий» и вдруг как выдернет газету из-под тетрадки, как заверещит: «Господи-и! А я-то читаю: «сын негра»! Какой же он, к монахам, сын негра, если сам из Ростова и член партии большевиков с 36-го года? Откуда на Дону неграм с детьми взяться? Поль Робсон, что ль, нагастролировал»? Газета оказалась сложенной на переносе: «сын негра-перенос-мотного рабочего...» Но то был сын псевдо-негра на кухонном столе в скромной бельэтажной квартирке Ефима Натановича Сардинкера, преподавателя математики в сто шестнадцатой школе для особо одаренных детей, прилагавшего сверхчеловеческие усердия, чтобы подтянуть скупо одаренного меня к выпускным, и все равно в тригонометрии я был не в зуб ногой, а тут калифорнийский элитный колледж, в окружении башковитых крепышей из Китая, изучающих микробиологию, естественно, по-английски – темный, словом, рибонуклеиновый лес со снующими туда-сюда белками и углеводами, по которому блуждал я мальчиком-с-пальчиком вслепую, без компаса и репетиторов. И дал при первой возможности тягу на факультет кино, где и стричься можно было налысо, и рассуждать о репрезентации, фигурации и идентификации до посинения, и подвергаться умеренной радикализации посредством осмоса сам Жан-Люк Годар велел. Там я и свел знакомство с Филом, долговязым угрюмым парнем, отец которого разбился насмерть за рулем «вольво» годом ранее. Фил не любил об этом распространяться, я от его приятельницы Викки узнал.

 

4.

До онтологии монтажа и семиотики освещения в жизни случились термех и сопромат. В техническом ВУЗе заслонки от нечистот идеологических включались сходу и на полную катушку. Был у нас, Фил, такой Воглый, доцент, зав. кафедрой истмата, немолодой однорукий мужчина с багровым, изжеванным историей партии лицом, на первой же лекции первого семестра пустившийся в рассужденья о необходимости повышать бдительность неукоснительно, если даже такие люди, как – и единственный указательный палец Воглого, воздетый над невысоким лбом, описывал сложную стереометричекую фигуру, в которой угадывались и угроза незримым силам реакции, и неминучий Паркинсон – Нобелевский лауреат академик Сахаров и писатель Солженицын не устояли, подались, споткнулись, пали, бдите же, молодые люди, я к вам обращаюсь! Доцент Воглый повторял слова «бескомпромиссная» и «антисоветская» как мантру, но контекст со временем повыветрился. Запомнился рот, перемещавшийся от одной прыгающей щеки доцента к другой и сразу назад. А какой, если вдуматься, мог быть контекст у этих слов в 70-е? Бескомпромиссная, разумеется, борьба. А антисоветские – не иначе как происки наших врагов за океаном. Ты догадываешься, о ком я, Фил.

Или как исключали из комсомола. Подначивали вожаки на собрании: «Что, родители едут и тебя, как собачонку, берут? Так вот, они пускай едут, скатертью дорожка, а тебе выделим комнату в общежитии, будешь здесь продолжать образование». – «Куда намылился, у них же кризис, деканы на Бродвее пирожками торгуют»? Не повелся на комнату, послал сопромат поближе к истмату, рванул за океан к идейным врагам, устроился сценаристом, ностальгирую себе вполсилы, лечу в родные пенаты с калифорнийцем шведского замеса в третьем колене по следам Человека-Волка, большую часть жизни, бывают же совпадения, проведшего в эмиграции. Как там у нелюбимого тобой Вуди Аллена: комедия это трагедия плюс время, Фил? Знать бы, сколько накинуть времени, чтобы вдруг стали охватывать приступы гомерического хохота.

 

5.

Ему тридцать пять. За пустым столом в таверне на Второй авеню, такой же пустой, в зеркале, умножающем число столов до восьми, за двумя из них – он. Если фото есть память, если фото на память есть память о памяти и она не лукавит, то случайная смерть подражает барышням из провинции: соблюдает дистанцию, прячет взгляд, не знает, что делать с косой. Ему под сорок. Седых волос нет или числом их можно пренебречь. В этом отражении, при этом освещении, на этой фотографии. Вспомнить черный сюртук, фотоаппарат со вспышкой, угол зрения, состояние подвешенности, незавершенности. Зачем обстоятельства, опустим. В памяти девушка у окна, за окном – море, на горизонте маяк, в правом углу – чистильщик сапог ворожит над штиблетами из змеиной кожи. Сцена из спектакля по жизни или из самой жизни? Но память все в итоге обрамит, значит: какая разница? По правую руку – корабль. Слева – маяк. Ему сорок, он хорошо сохранился. Двадцать лет назад он сделал ей предложение. Молодой человек из хорошей семьи, эффектная мать, раз в неделю примерки, отец вспыльчив, женолюбив. Красивая пара, даже две: пиджачная на отце, на сиденье кремового экипажа – он с женой, и молодой человек, закроем глаза на рыхлую трусцу и одышку, также хорош собой: гены. Закроем глаза на страсть к азартным играм, на карточный долг, растущий геометрически, вынесем за скобки самоубийство сестры и дурную болезнь. Итак, невеста в одной стране, молодой человек – в другой. Перетасуем окна? Теперь они рядом. Он – крапленый, в синей рубашке в косую полоску валет пик с лихо вспушенными бакенами. Она, натурально, дама треф в шиньоне и бижутерии, с мушкой над верхней губкой, некогда сводившей с ума всю колоду. Остались альбомы, первый приз на состязании по естественным наукам, гейша, нескромно заголяющая икры на японской гравюре. Они летят навстречу фотографу и судьбе, она примеряет одну фату за другой, свадьба назначена на конец сентября. Остались счета, долги, долгая память о памяти. Я продолжу, почти без ретуши, если позволите.

 

6.

Закроем глаза на одышку, на страсть к азартным играм, у нас играют все, но он играет отчаянней соотечественников, играет в Атлантик-сити и в полусонном городке Рино, штат Невада, в Лас-Вегасе и в нелегальных домах Брайтона, в двери которых следует стучать особым стуком и лишь после называть пароль; закроем глаза на растущий долг, на то, что ушел от первой красавицы города Наденьки Ш. буквально из-под венца. Закроем глаза, как закрыл их он, рефлексируя на лестничной клетке: броситься из окна, выходящего на Ошеан-авеню, взбираясь на подоконник, высаживая плечом оконную раму, отдуваясь и сквернословя на хорошем английском, или фатальным оммажем старшей сестре выпить жидкий металл (меркурий) и скончаться пятью днями позже? Итак: бывшая невеста у окна в одном полушарии, Сергей Панкеев, так зовут молодого человека, готовится к прыжку – в другом. И не совершает его: страх смерти оборол ужас жизни. Конец истории? Напротив, ее зачин. Перетасуем окна, раскроем их? Кода, одна из них, наступит перед войной, когда Тереза Келлер, жена Сергея, примет летальную эстафету у сестры его Анны и также наложит на себя руки: отравление газом. Остались фотографии: студент первого курса, почти жених, здесь и далее – Сергей Панкеев, вручает Наденьке Ш. приз на состязании по естественным наукам, она – старшеклассница в длинном платье цвета сирени и прическе «под мальчика», они встречаются, у них светлое, как ее канадские полусапожки на шнуровке, чувство. Наденька безудержно хохочет на одной фотокарточке, на другой – прикрывает ладошкой нос, будто берет на пробу запах изо рта и, судя по блеску глаз, результатами остается довольна, белый шлейф ее платья взвивается на ветру, она в интересном положении. Остались счета, долги, ребенок, черное пальто, старый фотоаппарат, разрозненные записки, память о памяти. Я продолжу, если возражений не будет, почти без дублей.

 

7.

Надежда Шаповалова: Московское телевиденье? Что вам угодно?

Фил Нольде: Мы – американские независимые, кинокомпания «Уайт Вулвз Продакшнз», а Юджин ко всему – ваш земляк. Мы с вами, Надежда Саввишна, переписывались, получили ваше любезное согласие. И вот мы здесь, c техникой и желанием услышать о вашем родственнике. И, разумеется, о вас. Речь о событиях семидесятилетней давности, и все же: помните ли вы вашу первую встречу с Сергеем Константиновичем? Когда она произошла? При каких обстоятельствах?

НШ: Разогнался. Этот бухтит, тот переводит... Дурдом. За вами никто не гонится, молодые люди, здесь не Америка. Сбавьте обороты, независимые. Сережа вон тоже в Америку двинул, и? И преставился, царствие ему небесное... От себя бежать – задних ног не уважать. Переведи, земляк. А как он любил автомобили, «Изотту» свою!.. А перчатки, перчатки его пупырчатые, запах кожи! Первый жених города: красавец, богач, будущий юрист. Где мы только не колесили: Аркадия, Фанкони, потом на Маразлиевскую к ним, заполночь... У них весь город бывал. Там свели знакомство. Мне, мелочи пузатой, завидовали. Аж два авто на весь город. Два, остальные – омнибусы и моносипеды.

ФН: Интересно, Надежда Саввишна. У нас же, напротив, сложилось впечатление, что Сергей Константинович жил и умер в Вене, и так далее.

НШ: А?

ФН: Панкеев в Вене жил. И умер. Служил страховым агентом. Здесь в революцию все потерял. Такое у нас сложилось впечатление из прочитанной литературы.

НШ: Сложилось? А зачем меня фотографировать тогда, переводить, если всё сложилось? Агентом по продаже подержанных автомобилей. На Ошеан-парк авеню, это самый центр Нью-Йорка, мы переписывались. Несчастный случай положил всему конец. А район волшебный: океан по левую руку, по правую – парк. Мачты яхт горизонт застилают, а кабаков! Панкеевы, их учить, как жить, не надо. Лечил его от белых волков австрийский врач, безумец, бежавший в Америку от фашистов, у него сейчас свой институт. Тот, что сказал: еду с чумой. И привез.

ФН: Доктор Фрейд.

НШ: Фрейдл, вот-вот. И бабка его отсюда. Одессит лечил одессита в Америке. И залечил.

ФН: Чья бабка?

НШ: Одесса изменилась, молодые люди, вот здесь точно не нужен гид по катакомбам. Той Одессы больше нет. Моей Одессы. Где она? Все еле дышит, кроме этих, что в трениках – паркуются на тротуаре, плюют сквозь железные зубы. Те как раз полной грудью, будь здоров и не кашляй. Балкон застеклил племянник, он и ухнул, как подморозило. Хорошо, никто не пострадал, кактусам что станется?

ФН: Печально, Надежда Саввишна. Особенно для человека местного, для старожила. Но вернемся к Сергею Константиновичу. Кем он вам приходился?

НШ: Сережа? Двоюродным дядей, по документам. Увлечением молодости. Я не гожусь в ваше кино, господа независимые. Я плохо знала его. Больше в письмах из Америки раскрылся. Храню, хоть и предлагали выкупить для архива, все ж подспорье. Жизнь не дешевая. То есть, по некрологам считать – ничего не стоит. А так – дорогая. Виктора одна растила. Сейчас с правнуками сижу.

 ФН: Благодаря «Истории одного детского невроза» вашего дядю знает весь мир. Мы надеялись услышать то, чего мир пока не знает. Виктор – это?..

НШ: И что? Утесова тоже знает мир, молодые люди. Так он же пел как! А тут? Я с сестрой больше дружила. Это была личность, вот о ней кино снять. С Сережей встречались, но дружба с Аней была.

ФН: Расскажите о вашей дружбе с Аней Панкеевой.

НШ: Дружили с Анечкой моей, отношения были доверительные. Была насмешница, старше и развита не по годам, нравилась молодым людям. Игривая, но добрая. Писала стихи в альбом. Стихи подписывала: Ан.Панк. Они особенные, рафинированные.

ФН: Стихи?

НШ: Панкеевы. В салоне собиралась талантливая молодежь, четверги. Последняя встреча, прощание, и не потому, что последняя всегда прощание, а потому что уезжала Анечка, стоит перед глазами. С Сергеем провожали в Новороссийск, долго прощались, не уходили с пристани. Она просила написать как можно скорее... Долго махала рукой с палубы. Просила приехать к ней. Корабль вышел из гавани. В открытом море запятой казался, потом точкой. Спустя две недели до нас дошло, что Анечка заболела, вскоре сообщили о ее смерти… Мы очень дружили. Не могла найти себе места, долго. Стихи до сих пор в памяти. Вот:

«Волчонок в клетке, рот в крови, / Вгрызаясь в прутья, ищет волю. / Стою у клетки vis-à-vis, / Ведь это хищник и не боле, / Ему и клетка суждена, / И смерть от раскаленной пули…/ Так отчего ж я так больна, / Как будто в сердце нож воткнули, / Как будто это я в плену / У дикарей в партикулярном, / И я кровавую слюну / Глотаю в ужасе кошмарном? / Да, это я. Мой серый брат, / Мы в клетку ввергнуты на муку, / Но нам Господь протянет в ад / Гвоздем пронизанную руку»[1].

 

8.

Интерпретация сновидений – наука неточная. Сколько терапевтов с персональными тараканами, столько интерпретаций. Белые волки на ореховом дереве – это про маму-папу в интересной позе или потому что в русских сказках волков как собак нерезаных? Что, в конце концов, не исключает маму-папу. И если «получить на орехи» возможно только по-русски, то как быть с Вишенкой? Потерять ее можно только по-английски. Сказано же: бессознательное структурировано как язык. Спросим: как родной? Спросим: как быть с родной культурой? Другому как понять тебя? Особливо, если он из Австрии, ты из Одессы и немецким владеешь на крепкую тройку?

Тискал в сновидении девушку, лез к ней под юбку прилюдно и напористо, на Елисейских полях петлистый променад имел место – будто хотел украдкой взять ее тактильный след и одновременно сбить со следа незримую полицию нравов, – трусики же под юбкой дамы сердца, наоборот, места не имели; и, покуда прогуливались, целуясь и вжимаясь друг в друга, на наших глазах возводилась электрическая, вся в мигающих лампочках, инсталляция Марка Шагала или неведомого его адепта, высоченная, чуть не с Эйфелеву башню ростом, но легко умещающаяся под Триумфальной аркой; иными словами, инсталляция самоводружалась как на дрожжах, и вдруг я случайно назвал девушку именем графини Вишенки, и тут же суетливо, с нервической расторопностью дежурного, стирающего с доски скабрезность визави варикозной училки истории, внезапно заполнившей собой дверной проем, стал пояснять, что обмолвился, потому что счастлив с ней точно так же, как с графиней Вишенкой некогда. Объяснение сомнительной эффективности и этичности: кому приятно прознать о счастье, имевшем быть у тебя с кем-либо до тебя? Тем паче, что не был я так уж невозможно счастлив с Вишенкой, то есть, был до поры. До ссор, до обманов, до слез. Но что-то нужно было сказать, сгладить конфуз, исправить оплошность, пробудиться, наконец.

По дороге на вечеринки, которые мы с графиней Вишенкой посещали на заре взаимной приязни, и это уже чистой воды явь, я резким движением срывал целлофановые пакетики, подвешенные у входа в лавки корейских зеленщиков Бруклина, один пакет запихивал в рот, другой натягивал на голову перед самой дверью. Так и вплывал, галлантно пропуская Вишенку в квартиру, не забывая послать изнутри скафандра воздушный поцелуй мезузе на косяке. Потом под общий смех, отвешивал поклон-другой, стаскивал пакет с головы, короткое время не то мычал, не то скворчал, не то головой, как китайский болванчик, качал, вынимал изо рта мокрый катыш и отпускал средней плоскости шуточку насчет того, что в Америке, мол, все пластиковое, включая комки в горле. Громче всех смеялись хлебосольные сестры-хозяюшки, да прыскала в оголенное плечо постоянная их гостья – полногрудая девушка Анечка, в свою очередь бывшая объектом всеобщих насмешек. И вот, не успел рассеяться густой туман от пяти безалаберных лет студенчества, как отправляюсь я на собеседование по трудоустройству в костюме с папиного плеча, который не всегда успевал прогладить (на приличный персональный средств никак не находилось), и потому: «помятый несколько вид у вашего клиента», – передал мне агент слова сотрудницы отдела кадров компании «Меррилл Линч» после интервью, до которого дополз под дождем и вправду примятый и ко всему невыспавшийся. И в результате работу не получивший. Но как крупный специалист по COBOL’у, нанятый почти вслепую британской консалтинговой фирмой, явился через пару дней на интервью, не помню уже в какую корпорацию все же в темносинем костюме из плотного сукна – разорился и прикупил в магазине одежды Dollar Bill, что на 42-й – и эта девушка Анечка, судя по кургану окурков в пепельнице, заядлая курильщица, успевшая произвести, судя по фото в рамке из дутого серебра, двух толстоморденьких близнецов-очаровашек и, судя по размеренности движений и табличке на столе, дослужившаяся до начальницы отдела, узнала меня раньше, чем я ее, буквально по словцу, которое любил повторять в годы моих перформансов с пакетами. Кто-то из тогдашних моих приятелей назвал их, кстати, двойным презервативом – и неожиданно попал в точку: мне и впрямь хотелось предохраниться, как можно основательней, от общества, в котором я вынужден был появляться с графиней Вишенкой. И признав меня по оброненному словцу, совсем проходному, чуть ли не: Alright!, просекла Анечка на интервью, что опыт, приписанный мною в резюме, никоим образом не мог соответствовать реальному, ни по времени, прошедшему с нашего знакомства, ни по уклончивым моим ответам на технические вопросы, – и интервью я не прошел. Срезала пышка-хохотушка. Тусовались вместе, а брать в отдел неквалифицированного программиста – себе дороже. То есть – ей толстомордышей кормить, мне, предположительно, лишь заводить, но не за ее счет и не в ущерб отделу. Так и остался я, фигурально, с мешком на голове, а она, получается, со смешком на устах, с последним.

А когда посещал я с графиней Вишенкой вечеринки нашей первой нью-йоркской весной – весной сакуры в цвету и шуршащих по асфальту велосипедисток в темных одеждах, ибо надобно же, чтобы человеку хоть куда-нибудь можно было пойти, как некогда тонко подметил Федор Михайлович, вовсе не имея в виду человека, гуляющего с объектом нежности, хотя и его, конечно, тоже имея в виду, девушки-сестры, бессменно сексуально озабоченные хозяюшки, быстро вычислили, что ловить им больше нечего: уж очень мы с графиней Вишенкой не разлей водой представлялись, да и были тоже. Сестер звали Мася и Пуня, обе симпатичные толстушки, одна блондинка, другая брюнетка, вечно бранящиеся из-за ухажеров, и родители Маси и Пуни, отдавая себе отчет в том, что девушки – на очень большого любителя и хорошо бы выдать их замуж, да поживее, отправлялись на время Масипуниных парти в гости, и надолго, чтобы ускорить события, а то и соития. Один из гостей-ухажеров, отчаянный спорщик, любитель девушек в теле, иногда появлявшийся у Масипуни в фиолетовом с переливами бархатном пиджаке и тем усугублявший сходство с провинциальным конферансье между выходами, как-то бросил графине Вишенке, тоненькой и хрупкой, не в его вкусе, и, возможно, потому ставшей легкой мишенью для его хамства: «Я больше черной икры съел, чем у тебя волос на голове, понятно?» Неудачно, абсурдно и неаппетитно прозвучала фигура речи, верно, хотел подчеркнуть фиолетовый юноша, насколько лучше жилось ему в СССР, чем ей, однако представились не его былое благополучие, папина цветомузыка и мамины солнцезащитные очки Domino, но именно эта дурацкая черная икра, втертая щедрой рукой мастера конферанса, подобием лечебной грязи, в скальп графини Вишенки и потому начисто лишенная как вкусовых нюансов, так и статуса эксклюзивности. И ставшая в результате умозрительного массажа скорее паюсной. И когда расставались, она мне и этого хама в пиджаке с икрой вменила в вину, что, мол, никогда не мог защитить ее от жлобства, окружавшего нас плотным кольцом в первые месяцы жизни вдвоем. Но ведь вдвоем, по сути, и не живешь никогда, Фил. Вечно среди свидетелей или лжесвидетелей личного счастья найдется какой-нибудь топтыгин, набредет на рай в шалаше, притопчет костер, а то и подомнет суженую под себя, да еще, урча от удовольствия, кучу рядом с провиантом наложит.

 

9.

Когда стало до смешного очевидно, что после колледжа в лучшем случае придется вкалывать на Джорджа Лукаса и его «Лайт энд Мэджик Компани», а не в худшем – клепать рекламные ролики о калифорнийских персиках, мы решили, что в стенах колледжа следует творить все, что душе заблагорассудится, а по какую сторону добра и зла окажется продукт творчества – покажет время. Или не покажет. И затеяли съемки короткометражки, бичующей манеры и быт новоявленных сан-францисских яппи. Сюжет поначалу не просматривался. Вроде, она хотела ребенка, он, знаток калифорийских вин и фанат бразильских сигар, был не готов, или готов, но с другой женщиной, которая делила с ним офис в здании Трансамерика и принуждала фотографировать себя без обуви во время ланча, предварительно выдавливая на бледно-розовые пальцы ног мякоть зрелых авокадо, но это выяснилось несколько позже. Пока имелись наскоро набросанные сцены. Вот яппи приглашает свою яппиху на свидание, но денег наличных у него нет, он останавливает «понтиак» у банкомата, на тот момент они только появились, хочет снять со счета наличные – недопустимое, по мнению Фила, нарушение этикета, об этих вещах молодой человек должен думать заранее. Частично мы планировали съемку широкоугольной оптикой – с точки зрения автомата, что ли, чтобы подчеркнуть всю неприглядность молодого человека так же и визуальными средствами… Не на шутку взъелась богема на яппи, расслоение на состоятельных и не очень, резко вдруг прочертилось: кончились вялотекущие 70-е, и неожиданно, при Рейгане, все, кто хотели зашибать деньгу – этим и занялись без оглядки, а кто и с озлобленной оглядкой на бесцельно/безденежно прожитые. Оба актера – студенты театрального факультета, рослые, красивые, с правильными чертами лица, нарядно одетые, – девушка в светлой юбке и кургузом жакете из дизайнерской дерюги, по-страусиному чинно перебирала мускулистыми ногами, узкий темнозеленый галстук ее спутника отплясывал на ветру ламбаду. Фил взял на себя функции режиссера, я – оператора. Вопрос, кто будет нести расходы за пленку и ее обработку, не обсуждался. Проект общий, какая, в сущности, разница? Кого из нас агентства по выколачиванию студенческих долгов спустя годы будут поднимать в семь утра звонками с угрозами наложить арест на возврат подоходного налога – в голову, по крайней мере, коротко остриженную мою – не приходил. И все же справедливости ради: когда я намылил лыжи в Нью-Йорк, Нью-Йорк, Фил сделал мне щедрый подарок – дал в дорогу старенькую да удаленькую кинокамеру Arriflex 16SR и световой счетчик Sekonic – на счастье.

 

10.

После развода с Вишенкой, чтобы немного подзаработать, перевозили соседку Ронду
в центр для престарелых. С утра паковали
ее пожитки, продукты, постельные принадлежности:
40 коробок с макаронами и кукурузными хлопьями, 20 видов специй, 3 одеяла на гусином пуху.
Плюс консервы, большей частью тунец, без счета и срока годности. Платила 5 долларов в час
– прилично по тем временам. В Уолнат-Крик перевозили. 
От Ронды нестерпимо несло мочой, нас предупредили открытым текстом, что описывается женщина, причем не единственно
в ночное время. Рыжеволосая, грузная
старуха в байковом, несмотря на жару, халате, щеки в румянах, патлы в бигуди,
отдавала приказы низким лающим голосом:
«Вазу осторожно! Зацепишь кровать – убью!» Хотела там уже подыскать кавалера, по интересам. Кто знает, возможно, также
страдающего недержанием, чем не интерес? 
«Любви все возрасты попкорны», – немелодично
(у меня нет слуха, никогда не было и, по всей видимости, уже не будет)
пропел я и перевел, и пояснил, подпрыгивая в кабине грузовика U-Haul, взятого нами в аренду на сутки. «Да, но сначала подмыться не худо бы», – насупился Фил. Он недавно бросил
курить и острее меня реагировал на запахи. Некоторое время Ронда плелась сзади в своем белом, б/у 
«кадиллаке», но вскоре сравнялась с нами
и, присвистнув в два пальца, скрылась из поля зрения. Вычла за вмятину в тостере и трещину в ночном горшке.

Вечером того же дня у меня была встреча с Мэри Суини, ассистенткой монтажера Дэвида Линча, только что закончившего пост-продакшн «Синего бархата». Мэри вскоре сделалась главным монтажером и матерью ребенка Линча, далее продюсером почти всех его фильмов. Встретились в берклийском кафе «Roma». Миловидная, приветливая, помогла с первой работой, рассказала за капучино как долго «резала» документальные и индустриальные фильмы, прежде чем... К «Бархату» у нее были серьезные претензии: очень в нем женщинам достается от Линча. Сравнить бы фильмы Линча до Мэри и во время. По-моему, подход вполне легитимный… И еще любопытно: всё, что происходит между Маклахленом и Дерн в «Бархате» – стратегии проникновения в квартиру и т.д., обсуждается прерывистым шепотом и с таким придыханием, что кажется – преступление, секскошмар в квартире Росселлини – это так, между делом, повод для ритуала ухаживания, а то и стимул. И как был в 86-м забавен фокус в одной из сцен, так и сейчас: Маклахлен слепому афроамериканцу, показывая четыре пальца: сколько? Тот отгадывает. Маклахлен: «До сих пор не понимаю, как ты это делаешь». Я же, помимо прочего, не понимаю, зачем. Впрочем: лепет текста, как выразился бы Ролан Барт, если завершить теми же 80-ми.

123Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29