Добро Пожаловать

Катя Капович

Вы в порядке, сэр?

Повесть

 

1.

Он сидел за столом в большой комнате с эркерными окнами. Напротив, в глубоком кожаном кресле, расположилась жена, она рисовала в альбоме, сливаясь со своей нишей, и практически была незаметной. Время от времени она протягивала руку с кисточкой к стакану, который стоял тут же, на низком столике. Когда вода в стакане стала бурой, она встала, взяла стакан и обратным концом деревянной кисточки задумчиво потерла висок. Одета она была в шерстяное сиреневое платье, и на шее у нее был бледно оранжевый шарф. Так она постояла, словно собираясь сказать что-то. Ему не хотелось говорить. Он думал о том, как побыстрее уйти из дома. Выйдя на кухню и вернувшись с чистой водой и все с той же чуть болезненной улыбкой на лице, она снова опустилась в кресло и стала рисовать.

– Лулу, задерни, пожалуйста, занавеси! Умираю от головной боли! – раздался ее голос через пару минут.

От занавесок пахло пылью, сигаретами и анисовым дезодорантом, которым он опрыскивал дом. Он вынес пепельницу, которую нашел на подоконнике, – она была полна окурков. Курила жена только изредка, когда собирались гости, но курила много и забывала убрать за собой. Сам Виктор давно бросил и не выносил запаха старого дыма, особенно на следующий день.

– Дует и дует, – сказала она, качая головой. – От этого бедной Але так плохо, наверное? Да, Лулу? Господи, кто бы знал, как я ненавижу ветер!

Что-то происходило с ним, жалобная интонация жены раздражала Виктора.

– Почему ты не примешь таблетку?

– Уже принимала.

– Прими вторую, – сказал он злобно.

– Нет, лучше чаю.

В паузе, во время которой она продолжала водить кистью по бумаге, он еще раз взглянул на нее и покачал головой. Ему было немного стыдно и хотелось побыстрее избавиться от этого чувства.

– Когда дорисуешь, иди и ложись. Чего сидеть с мигренью? – сказал он мягче.

Она потерла висок и поправила волосы. Они были светло-каштановые, на концах немного вились, лоб закрывала челка. Раньше челки не было. Раньше волосы были темнее.

 Когда с ним начались эти застывания? Из них он выкарабкивался с трудом. Когда Дима был крошечный и он с ним гулял, он был здоров и весел. Про сына он хорошо помнил. Утром Виктор отвез мальчика в гости к школьному приятелю, вечером должен был забрать. Сын жил своей жизнью.

За то время, пока он стоял у окна, зажегся первый фонарь; сначала свет в нем был сиреневым, но быстро сменился на серый. Виктор наблюдал это, стоя за шторой. Черная, свежеасфальтированная дорога отражала ярко-синее небо, по дороге бежали быстрые тени, это были облака. Вечерело. Можно было выйти из укрытия, нужно было отпроситься, ему хотелось выпить и поговорить с мужчиной. Он снова брезгливо понюхал штору, настороженно взглянул, не заметила ли она, как он морщится. Но она продолжала рисовать и говорить о себе в третьем лице:

– Аля страшно переживает. Горецкие переезжают в Нью-Йорк. Ужасно, да?

Не поднимая головы, но инстинктивно женским чутьем угадывая его местоположение, она повела рукой с влажной кистью, и капля краски сорвалась на пол.

– Просто ужасно! – повторила она, не видя капли, и, поместив кисть в стакан с водой, наконец повернулась к нему:

– Уже в сентябре, представляешь?

– Что же ужасного в том, что Горецкие переезжают в Нью-Йорк? – спросил он, снова раздражаясь.

Она промакнула кисточку о салфетку и подула на волоски:

–  То, что они будут так далеко! Так ты сделаешь мне чаю, Лулу?

Он набрал полный чайник, поставил его на плиту и сел за кухонный стол. Ему нужно было сосредоточиться, он был в шоке. Не привиделось ли все это ему в послеобеденный час, когда голова соображает плохо? Это была его жена, и это было их уютное семейное гнездо, в котором они жили уже не первый год, никогда не ссорились, и, по идее, это должно было называться счастливой семейной жизнью. Вот он сидел за столом, счастливый муж, писатель божьей милостью. Жена его Алевтина, Аля, была известной художницей. Он должен был радоваться своему положению в физическом мире. Присутствовать. Садиться с ней за обеденный стол. Перед сном гладить ей спину, чтобы у нее успокоились нервы. Он терпеть не мог гладить ей спину. «А теперь выше, Лулу! У меня ноет под правой лопаткой!» И почему она называет его этой собачьей кличкой? Почему говорит с ним, как с подружкой? Неужели она не догадывается, что для мужчины это оскорбительно?

Если бы ему сказали, что он смертельно болен и через два года умрет, он бы, наверное, притерпелся. Но он был здоров и еще достаточно молод. Она была на три года старше, но относилась к той породе женщин, которые, хотя и скрипят, но, когда надо, резвы, как кошки. Его оторвал от мыслей свист закипевшего чайника. Он быстро повернул крантик и растерянно уставился на чайник, крышечка которого продолжала подпрыгивать. Так он просидел минуты две, рассматривая свое отражение на выпуклой металлической поверхности и, как мальчишка, корча рожи.

– Лулу, ты где?

– Сейчас, сейчас – прокричал он в дверной проем.

Она не могла пить крепкий чай: тогда она всю ночь не будет спать. Он бросил в чайничек щепоть заварки, налил кипяток. Выждав несколько секунд и дав заварке осесть, слил первую воду и снова залил чайничек кипятком, положил три ложки сахару и два кубика льда. Теперь чай был такой, какой она любила – бледный и сладкий. Она по-прежнему сидела в позе свернувшейся ящерки, только теперь у нее на коленях лежал настенный календарь. Палец с коротко остриженным ногтем остановился посреди пустой календарной клетки:

– Чад спрашивал, можем ли мы в конце августа?

Эта привычка не договаривать предложения до конца тоже раздражала его:

– Можем – что? – с угрозой спросил он.

Она услышала ноту раздражения в голосе, но, отнеся это на счет его нежелания ехать, принялась уговаривать:

- Прошу тебя, а? Лулу, мы никогда никуда не ездим вместе! А потом – Дима! Ему это важно, чтобы мы вместе проводили время! Его как раз привезут из лагеря! А?

Она взглянула на него, стоящего рядом с чашкой в руках.

– Лулу, ты что такой тихий? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Про что ты говоришь? А.... К Чадам... На дачу?

– Ну да, на остров! И Леон тоже поедет!

Он опустил чашку рядом со станчиком для кистей. Из груди его вырвался тихий стон:

– Леон?

– Они его пригласили, не я! – пылко напомнила жена. – Неудобно не брать, мы ему стольким обязаны! И он все-таки такой хороший человек!

Не единожды он пытался растолковать ей, что ее «хорошие люди» – это обычно невыносимо банальные, поедающие его время вампиры. Зачем она опять навязывает ему компанию Леона?

 Она прочла все это в его взгляде:

– Лулу, – жалобно воскликнула она, – давай не будем ссориться из-за ерунды! Во-первых, когда это еще будет, во-вторых, ну, если хочешь, я скажу Леону, что поездка отменяется.

– Не надо! Нехорошо лгать. Что мы, в конце концов, школьники? Особенно по таким пустякам.

Выговорив ей таким образом и заметив ее покрасневшую щеку, он милостиво добавил:

– Действительно, чего я на него напустился... Пусть себе едет!

– Спасибо, – она лбом прикоснулась к его руке. – Так значит – да! Как я рада, Лулу!

Она снова принялась рисовать. По ошибке обмакнув кисточку в стакан с чаем, долго рассматривала ее, не понимая, что произошло, потом тоже поднялась и пошла в кухню, откуда послышался шум льющейся воды. Когда шум затих, какая-то звонкая капля продолжала звенеть в пагоде посуды.

Составлять посуду в моечную машину, в принципе, было его обязанностью. Как все счастливые супруги, они исполняли одни и те же ритуалы год за годом, почти не тяготясь. Недавно только все стало трудно.

– Я уберу со стола и пойду? – бросил он.

Шаги замерли.

– Ты куда, Лулу? Разве мы не проведем вечер вместе?

– Какая разница, куда? К Сэму. Почему обо всем нужно докладывать?

– Хорошо, хорошо! – поспешно произнесла она. – Я просто хотела спросить, сможешь ли ты забрать Диму. Может, мне туда позвонить, чтоб его завезли?

– Если не трудно, позвони!

Она кивнула.

– Я могу поставить посуду сама, но не пей там много, а?

Он пробормотал: «Да, да», и стал обуваться.

– Зонт возьми на случай дождя!

Последние напутствия. Он открыл дверь и поспешно закрыл ее, чтобы ветер, который, действительно, разыгрался вовсю, не сдул бумаги. Не разобранная почта и не вскрытые конверты со счетами лежали стопками на тумбочке, каждый раз напоминая о том, что денег у них нет. Виктору хотелось быстрее уйти, он сбежал с крыльца, но, как ни торопился, шел медленно, словно человек, вставший на обратный эскалатор. Это было неправильно, что он с его вольным характером попался в лапы женщины, которая была даже не в его вкусе. Ему всегда нравились спокойные, с теплыми грудными голосами брюнетки... Его вторая половина была совсем не такой. Она была зябкой, с вечно холодными ладонями женщиной без черт. Он подумал о Сване... Что ж, он был, как Сван... Вот так же он однажды очнулся среди чужой гостиной при свете свечей. Внутреннее сравнение с любимым персонажем придало Виктору сил, и он зашагал быстрее.

 

Весной девяносто пятого года Виктора после первого же интервью взяли преподавателем в артистическую колонию. У него была к тому времени небольшая книга рассказов, вышедшая в чудесном издательстве, которое к тому времени, правда, прогорело, но репутация сохранилась. Помогли и две рецензии от бывших профессоров. Преподавать прозу казалось ему благороднее, чем преподавать стихи. Директором колонии была дама со странно неблагозвучным именем Дрита. По происхождению она была венгеркой, отличалась знойностью и громким голосом. Она оказалась исключительно бестолкова в делах, что, как часто бывает, сочеталось с невероятной энергией. Дрита устраивала странные ночные хождения в простынях, во время которых колонисты играли на лирах и пели гимны. Когда Виктор навел маломальский порядок в документах, она произнесла восхищенный дифирамб, испугавший его своей неожиданной концовкой. «Я такого мужчину всегда ждала». Может быть, это была чисто риторическая фраза, но на всякий случай он благоразумно снял жилье в городе, хотя и мог жить тут же, на территории колонии в одном из уютных деревянных домиков. Из всех колонистов он сдружился только с одной русской, она приехала в Америку в раннем возрасте, но сохранила язык и то, что здешние называли культурными ценностями. Правда, любимым писателем у нее почему-то оказался бледный Гончаров, которого Виктор вслед за Чеховым не любил. Но не литературные вкусы притягивали Виктора к Алевтине. То, что сближало их, было выше вкусов. Презрение к одному и тому же был верный скоросшиватель их отношений.

Так, Алевтина презирала здоровую некалорийную еду. Молодые люди любили гамбургеры, они были жирные и очень вкусные. «Что-то в ней есть!» – думал Виктор. Иногда она отвозила его домой. В ее набитой рамами и красками «субару» он чувствовал себя уверенно. Ему нравилось, как она водит машину, нравилось, что она скорее умрет, чем заведет разговор на тему политики. На пальце правой руки у нее было обручальное кольцо, и это тоже устраивало его.

Колония располагалась в двадцати милях от города, ландшафт был однообразным. С этой стороны дорожной артерии, ведущей через всю страну, были фермы. Земля была каменистой, сельское хозяйство убыточным. С другой, через мост, обтянутый по обе стороны уродливой ржавой проволкой, темнела потресканная земля, и из нее торчали серые обрубки деревьев. Во время дождей трещины наполнялись водой. Это были осушенные болота. Единственным большим зданием в колонии было административное, в котором помещались офисы, общественная столовая и библиотека, где велись семинары. Остальное составляли деревянные домики, выкрашенные в желтый или зеленый цвет. С полей ветер приносил довольно тяжелый запах кислого навоза. Мошка, комары и другие насекомые появлялись после дождя и в таком обилии, что Виктор удивлялся – как до сих не заболел какой-нибудь из ужасных болотных лихорадок. Суровой природы севера-запада он не любил. Не любила ее и Алевтина, не близко им было и наивное пуританство. Колонисты трудились на местной ферме, копали грядки, сажали безумную сиреневую капусту, салат и другую ерунду. Все это, впрочем, съедалось белками и другими грызунами. Но Виктор всегда обожал лошадей, и молодые люди нашли себе развлечение в виде езды по плато, отстоящем от колонии на достаточное количество миль, чтобы никто из знакомых не встретился по пути. Ее лошадь звали Климт, его – Брюссель. Невысокие жокейские сапожки обтягивали голени Алевтины, ее длинный шарф ударял Виктору в лицо. В седле, так же, как и в машине, она сидела под острым углом, прижимаясь грудью к шее лошади.

После прогулок она обтирала лошадь и давала ей бисквит; бархатные губы Брюсселя деликатно прикасались к ладони. В первые две недели у Виктора ныла спина. Алевтина делала ему массаж, к которому артистические дамы, по их же собстенному убеждению, имеют предрасположенность. Алевтина в отличие от других, делала массаж мастерски. Ее руки с шершавой от красок и терпентина кожей были прохладными. Спина у него давно не болела, но он охотно принимал процедуру. После массажа она растирала его тигровой мазью и оставляла полежать на кровати. Сама же садилась рядом с альбомом и могла сидеть так долго, не разговаривая. Иногда он погружался в сон, из которого выводили голоса топавших куда-то колонистов. Приехавший в один из дней муж Алевтины, гладкий, самоуверенный, без чувства юмора британец – Виктор всегда подозревал, что все эти разговоры про британский юмор преувеличены, – зашел в комнату в неудачный момент. Муж Алевтины дал ему возможность застегнуть брюки и надеть рубашку и, выведя его за дверь, сказал на довольно хорошем русском: «Если вы хоть раз снова прикоснетесь к моей жене, я сверну вам шею». Фраза была настолько не относящейся к делу, что Виктор только усмехнулся в ответ. Впрочем, он тут же принял серьезный вид и ответил, что даже не помышлял о таком счастье.

В те дни он все еще был влюблен в Нину, которая осталась там, где он ее оставил – в пригороде Сан-Франциско. С Ниной он познакомился во время вечерники на чьей-то кухне. Она была немного пьяна, только что разругалась со своим любовником, на бледном лице темнели следы туши. Нина не была русской, у нее просто русское имя, объяснила она. На ней были очень узкие темно-синие джинсы, кораллового цвета рубашка с острым воротом. Волосы ее были иссиня-черные, глаза голубые, она была красавица. Их роман длился два месяца, потом она помирилась с карибцем. Виктор с самого начала знал, что так оно и случится, но, как всякий влюбленный, в счастливые минуты верил, что произойдет чудо. Карибец бывало пьяным водил мотоцикл. Послу ухода Нины Виктор решил уехать. Из отношений с ней он вынес урок – не привязываться ни к кому. Для изгнания Нининого призрака из своей жизни он искал новую страсть, какой могла стать работа.

Учившиеся делились на две категории: на фантастов и реалистов. Летающие в другие галактики аппараты никогда его не занимали, так же мало поражал его воображение секс с роботами, от которого рождались странные гомункулусы-убийцы. К тому же, фантасты держались обособленно, критику принимали плохо, да Виктору и трудно было их критиковать. Это были, в основном, сорокалетние мужчины-холостяки с техническим образованием. Все свое внимание он сосредоточил тогда на реалистах. Эти представляли собой смешанный лес: тридцатилетние и пятидесятилетние, тут были и женатые мужчины, и женщины, и разведенные. Снаружи они казались очень разными.

Мастер-класс собирался в библиотеке, каждые два дня обсуждали написанное. Выяснилось, что в группе реалистов царит странное единодушие: все писатели пользовались третьим лицом, у всех протагонисты мучились осознанием несостоявшейся жизни. Где-то к четвертой странице мужчины принимали решение уйти из семьи, женщины же продлевали пытки до восьмой страницы. Мужские герои решались на перемену внезапно. Утром герой садился в машину, чтобы ехать, как обычно, на работу. Залитая серым цементом парковочная площадка за домом подчеркивала рутинность жизни. В машине герой отхлебывал кофе, купленный в «Старбаксе», рука его машинально тянулась к встроенному в панель радиоприемнику. Несколько деталей о ди-джее поражали однотипностью. Слово «вдруг» идеально описывало перемену в душевном строе героя. Через полторы страницы реминсценций герой «вдруг» находил себя на дороге, ведущей прочь из города. После семи миль бессознательной гонки он выруливал на обочину, удивленный пристальный взгляд в боковое зеркало показывал приближавшегося полицейского. «Вы в порядке, сэр?» Для того, чтобы скрыть самоубиственное настроение, герой широко, фальшиво улыбался. Следующие десять миль дороги он думал о том, что для него значило «быть в порядке».

Все это было невысимо. Виктор бился с ангелами клише впустую. Машины – все эти хонды, тайоты, субару – продолжали уносить героев прочь из мира, в котором жил Виктор и в котором был, пусть грустный, но смысл. К концу первого семестра, поняв, что проиграл, он решил заняться своей не сложившеся жизнью.

После этого отношения с Алевтиной получили большую притягательность. Виктору страсть как захотелось наказать дурака-мужа.

 

При свете свечей они с Алевтиной ужинали в гостинице. Центр города нравился Виктору; в архитектурном ансамбле благородный бурый кирпич конца прошлого века соседствовал с модным серо-розовым туфом. Они выбрали для ужина эту старую гостиницу с милым швейцаром у входа, и это придавало их тайне невинность, как будто всё происходило в старом романе, в какой-нибудь из тех философски скучных фантазий Генри Джеймса. В окнах виднелась круглая площадь с клумбой, чуть в сторону бежала улица с маленькими магазинами и пивными. Виктор, чьи туфли плотно утопали в высоком ковре, ощущал себя в правильном месте.

У него была репутация человека, который понимает женщин. Понимать их было легко, они все мечтали об одном: немного рассказать о детстве, немного пожаловаться на настоящее и услышать немного сочувствия к себе. И Алевтина совершенно не отличалась от других. Она, конечно, была несчастлива в браке, конечно, вышла замуж за Глена в ранней юности. Он долго добивался ее и даже грозил покончить жизнь самоубийством.

– Самоубийством? – Виктор расхохотался.

Он довел свою подругу до слез, изображая ее неудачную вторую половину, для чего затянул на шее салфетку в виде галстука-бабочки, чуть выпучил глаза. Она очень смеялась, похорошела, утерла шелковой салфеткой глаза. Зажгли вверху огромную люстру, подали белое вино. Алевтина смотрела на него влюбленно.

Жилье в колонии плохо подходило для романтических свиданий. Он позвал ее к себе. Комнаты в те дни Виктор делил с шумными марокканцами. Согласно подписанному квартирному договору, их должно было быть двое, но их всегда оказывалось гораздо больше. Между собой они говорили по-арабски и изредка по-французски. Однажды он дал себе труд прислушаться и понял, что говорят они в том числе и о нем, и говорят не самое лестное. Пару раз они с Алевтиной, быстро превратившейся в Алю, снимали дешевые номера. Оба обнаружили на теле расчесы. «Черт его знает, что можно подцепить здесь!» – сказал Виктор. С дешевыми мотелями было покончено.

В одну из суббот Виктор сидел на скамейке и ждал, когда откроется книжный магазин. Влажное, очень теплое утро предвещало душный день, ни один лист не шевелился в кронах платанов. Напротив него на такой же скамейке расположился мужчина с французской книжкой в руке. Они обменялись парой фраз, и, узнав, что Виктор здесь недавно, что приехал он из Сан-Франциско, мужчина стал расспрашивать Виктора о путях, приведших его в унылый край. Новый знакомый знал несколько языков, по-русски он знал только «корошо» и «на здороффье». Виктор объяснил, что «на здороффье» не скажет ни один приличный русский мужик.

Мужчина весело хлопнул себя по колену и, наконец, представился. Его звали Дьюк.

– Дьюк? – переспросил Виктор, пожимая протянутую руку и одновременно пытаясь понять истоки чудного имени. А, может быть, это была фамилия?

Оказалось, что настоящее имя мужчины было Кристиан, Дьюком же его называли в колледже, с тех пор он предпочитал именоваться так.

– Что вы поделываете в этой жизни? – задал Дьюк стандартный для таких встреч вопрос.

Почему-то Виктору захотелось ответить подробно.

Дьюк слушал, склонив голову и не перебивая. Когда Виктор замолк, он оглядел его критически. Волосы Виктор давно уже из лени стриг сам, так что о прическе говорить не приходилось. Легко электризующиеся, будто сердитые на что-то неровные концы черных волос торчали в разные стороны. К несчастью, на нем была в то утро белая рубашка, ворот которой по причине влажности лоснился. Вельветовые брюки потеряли форму и вздувались в коленях. Да, он как-то одичал.

Через неделю они снова встретились в кафе. Инициатива принадлежала Дьюку, он позвонил и сказал, что хочет увидеться и поговорить об одном деле. Он не захотел объяснять по телефону, о чем шла речь. Виктор приехал. Разговор вышел интересный. Дьюк неторопливо пил кофе. У него была аналогичная ситуация, он тоже находился на перепутье. Оба его родителя умерли один за другим, когда ему исполнилось шестнадцать лет. В университете он изучал классические языки, потом увлекся современной литературой, особенно поэзией. Недавно ему исполнилось тридцать три года, он был богат и хотел делать что-нибудь свое. Он признался Виктору, что вынашивает замысел литературно-художественного издания.

– Я ищу человека, который помог бы мне направлять этот корабль. Я подумал о вас! – сказал Дьюк, вытащив из сумки последний номер известного журнала «Terra Cognito».

Виктор раскрыл перед собой на столике оглавление, вынул сигарету. В эту минуту решалась что-то важное, он небрежно закурил. Он был осведомлен о том, что происходило в литературном мире.

– Оплата за труд и гонорары будут хорошими! – заверил Дьюк.

Все еще продолжая смотреть в оглавление, Виктор выдохнул струю дыма в сторону, сказал, что «Terra Cognito» был устаревшим изданием, которое не спасали большие имена.

– Вот этого забудут сразу же, как только он выйдет на пенсию, этому давно нечего сказать, а он все пишет. Вам самому-то нравится журнал?

– Нет, – честно ответил Дьюк.

– Я возьмусь, пожалуй, – сказал Виктор через минуту.

 

Виктор взял на работе отпуск. Марокканцы в доме больше не жили. Получив от Дьюка денежную компенсацию, они погрузили свои вещи в трейлер и уехали. Он ликовал при мысли, что не нужно начинать день с уборки бутылок и заканчивать стоянием на лестнице, откуда он тщетно взывал к их благоразумию.

Дьюк отбыл по делам в Европу и появился в начале октября. Он переменился: отрастил волосы, вместо бежевого костюма на нем была серая рубашка и черные «левисы». Серая замшевая куртка была небрежно переброшена через локоть. Он загорел, три незакрашенные солнцем морщины весело разбегались в уголках глаз. Бросив куртку на кухонный стол, он прошелся, стуча каблуками, по пустым комнатам. Они поднялись на второй этаж, где царил артистический беспорядок. Дьюк оглядел пианино и поднял глаза на постер с певицей Пи Джей.

– Хороша, правда? Я ее близко знал.

Виктор долго пытался понять, что имеется в виду под словом «близко».

Дьюк снова пошел кружить по дому, достал сантиметр, сделала какие-то замеры, записал что-то в телефон. Уже собираясь уходить, он спросил о дизайнере. Виктор ответил, что кое-кто у него на примете имеется.

– Познакомь.

В качестве графика-дизайнера Алевтина Дьюку не подошла, она оказалась растяпой. Во время интервью с Дьюком она была рассеяна, и, когда Дьюк попросил показать ему портфолио, долго возилась у компьютера, бормоча «да где же все?». Из жалости или в качестве компенсации за потраченное время Дьюк купил у нее работу. Когда Алевтина запаковывала холст, Дьюк наблюдал за хозяйкой.

– А она ничего себе! Можно и поухаживать! – шепнул он Виктору.

И тут-то, устремив глаза на узел его галстука, Виктор неожиданно для самого себя произнес то, что слышал от ее мужа. Он, конечно, шутил, но Дьюк хорошо расслышал.

 

Они стали обговаривать детали работы. Виктору ни о чем не придется заботиться.

– А контракт?

– Со временем, – ответил Дьюк.

Пока что он хотел убедиться, что Виктор обеспечен всем необходимым. Тот попросил небольшой аванс и услышал, что небольшой аванс два дня назад переведен на банковский журнальный счет. Дьюк записал на листке номер счета и протянул ему красную банковскую карточку.

Когда Дьюк уехал, Виктор проверил счет. С тех пор, как он ушел из родительского дома, он всегда чувствовал стесненность в средствах, и сумма его поразила.

– Пятнадцать тысяч! – восклицал он, рассказывая Алевтине о результатах переговоров.

 

На две тысячи долларов он заказал новый компьютер и необходимые для работы книги и литературные справочники. Впереди у него была уйма времени. Он записывал и оформлял идеи в небольшие тезисы. Выбирался он из дома теперь реже, доходил до гостиничного ресторана, изредка думал об Алевтине и что надо ее навестить. В книжном магазине ему ему как-то попалась на глаза трехлетней давности рекламная брошюра с ее выставки. Вместо обычных бесформенных штанов и раздувающихся блузок на художнице был очень строгий костюм, и Виктор поразился ее красоте.

 

По-своему, он был ей благодарен за то, что она все так упростила. Ведь они были старыми друзьями... Они снова стали видеться. От шотландского виски у нее поднималось настроение, а потом она вдруг могла заснуть прямо в кресле, и ему приходилось на руках переносить ее в постель. Ему нравилось, что она никогда не говорит о чувствах. Возможно, их у нее не было. Судьба прибила их друг к другу в трудную минуту и качала, как две лодки в порту. Ему нравилось и то, что она никогда не рассказывает сны, чем так мучили его предыдущие дамы сердца. Кроме Нины. Нине сны вобще не снились. Про Нину Аля знала.

– Мне тоже редко снится что-нибудь складное, – сказала Аля, разглядывая маленькую карточку Нины.

Ему нравилось, что она не придает значения мелочам, не интересуется психологией, не пытается угадать его мысли, не обижается. Рисуемые ею уличные женщины были лишены всяческой психологии. Алевтина была по ту сторону психологии. Однажды Виктора в ее присутствии спросили о том, что он думает о ее картинах. Он по-привычке говорить либо правду об искусстве, либо ничего сказал, что ему «как-то не очень». Она мяла в пальцах хлебный шарик, и по выражению ее глаз никак нельзя было понять, как она отреагировала. Потом она поднялась из-за стола и куда-то вышла из гостиной. Вечером он, полагая, что она в спальне, как всегда, пошел наверх. Ее не было.

Она отказывалась встречаться. Ночами небо было сиреневым. Виктор никогда в жизни не видел такого странного сиреневого неба. Полгода под одной крышей с шумными марокканцами не прошли даром, он так и не смог восстановить нормальный сон. Только когда она лежала рядом, он засыпал. Теперь, без нее, он забывался только на рассвете. Просыпался к полудню и тяжелый, в дурном настроении, удрученно ходил по пустым комнатам. Мыслей не было. Все, что он писал, было заумно, и зачастую он и сам не понимал, о чем это все. В конце декабря он понял, что не может без нее жить. Он позвонил, умолил о встрече. Она пришла в кафе, села напротив него. На ней были большие черные очки. В них отражался он сам и кусок пустой стены. Она ждала. Он опустился перед ней на колени.

– Я скотина, – сказал он и уронил лицо в ее колени.

Она тогда сняла очки, и он увидел ее распухшие глаза. Все эти два месяца она тоже не спала.

 

Уборщики приходили раз в неделю. Пока они убирали на первом этаже, он скрывался в комнате с пианино, которую давно про себя называл музыкальной шкатулкой. Там он сидел и думал о журнале, потом его мысли сбивались на Алевтину. Любил ли он ее? Он и сам не знал. Поселившись в доме, она стала незаметной, и он даже не всегда понимал, где она находится. Но она его устраивала, как устраивал его воздух в открытых окнах, хорошая вода, которая поступала в краны из чистого питьевого резервуара. И Виктор с головой ушел в работу. Он списывался с авторами, собирал материалы, редактировал. Это был бесконечный фордов конвейер, на котором он был единственным работником, и это его устраивало. Ночами ему снились буквы, параграфы, набранные красным шрифтом исправления. Первый раз он вынырнул из потока только через год, когда вышел и прошумел первый номер. Пресса писала, что редакторы – они думали, что над изданием работала целая команда – не побоялись риска. Это было глобальное издание, которое не имело себе равных по смелости задачи.

 

Дьюк навестил его в середине зимы. Он позвонил из отеля и сказал, что сейчас заедет. На Дьюке было безумного бордового цвета пальто. Он возвращался из Сан-Франциско и через три дня ехал в Восточную Европу, где у него были дела особого профиля.

– Личная жизнь? – спросил Виктор, и когда Дьюк кивнул, у Виктора с сердца упал камень. Журнал был его.

Впрочем, не совсем так. Дьюк в своих раъездах встречался с разными людьми. Он был общителен, легко входил в контакт. Так достались им для второго номера Оксфордские лекции Ринкса, к которому Виктор испытывал огромное почтение. Спонтанный звонок мог прийти откуда угодно: из Парижа, из Амстердама, из Праги. Как Виктор любил путешествовать! Любил входить в незнакомые отели, везя за собой по красной бархатной дорожке полупустой чемодан. Друг предпочитал старые дорогие отели, где воздух был пропитан красным деревом и гиацинтами. Дьюка знали хозяева, консьержи, ресторанные повара. Через три дня Виктор уже выходил из тех же стеклянных с тяжелыми золочеными ручками дверей с ощущением, близким к творческому экстазу. В ту пору он писал много и писал легко.

 

2.

Вырвашись из дома, Виктор не сел на автобус, а решил пройтись пешком вдоль реки. Дорога заняла больше времени, чем он полагал. Ему показалось, что в доме уже спят, что вполне могло статься, потому что Сэм, ухаживавший за старым отцом, вставал рано и ложился рано. На всякий случай, Виктор обошел дом и увидел свет, сочившийся на террасу. Сначала никто не отозвался на его стук. Потом дверь скрипнула.

– Это я! – быстро прошептал Виктор и стал подниматься по лестнице.

У входа в комнаты влево наверх вела еще пара ступенек на половину, где жил отец.

Сэм подождал, пока он войдет, и плотно прикрыл дверь.

– Я только сел заниматься, – проворчал он, пропуская Виктора вперед.

Коридор был узкий, в нишу был втиснут холодильник, и тут же стояла вешалка для пальто, под которой в беспорядке лежали домашние тапочки, непременный атрибут русской прихожей.

– Туда, туда, на кухню, – бормотал Сэм, втягивая живот.

В руках он держал учебник, который тут же бросил на кухонный стол. Пять лет назад случай занес Сэма в Бразилию, и с тех пор он мучил себя португальским языком, грозясь, что вот-вот поедет туда надолго, может быть, навсегда. Ворчал он, впрочем, только для виду. Он был рад-радешенек, что его оторвали от занятий, в которых он недалеко продвинулся со времени последней встречи. Опознать, где он остновился, было просто. Посыпавшиеся на пол из книги крошки табака и пятна на страницах выдавали ученика.

Виктор отказался сесть на липкий стул.

– Что у вас тут открыто? Пойдем прогуляемся до бара!

– Куда пройдемся, ночь на дворе!

– Пойдем, пойдем!

Сэм кряхтя надел обувь, взял из угла трость, и они вышли на улицу.

– Единственные, кто делает титановые штыри, – бухтел Сэм, идя сзади, – это немцы, но их штыри имеют всего два госта. Ты понимаешь, какая глупость! А что делать остальным, у кого голени короче?

Виктор не знал, что делать остальным, у которых короче голени.

– Пойдем в ирландский бар! – предложил он, сворачивая на перекрестке направо.

 

Выбор был правильным, бар оказался практически пустым, только в углу группа студентов смотрела по телевизору бейсбол. Играли местные колледжи, на трибунах девушки в красных майках время от времени вздымали транспорант и что-то кричали, но беззвучно, потому что звук в телевизоре был убран. Через какое-то время такие же девушки в зеленых майках вскакивали на скамейки и взбрасывали в воздух ленту с призывом побеждать всегда, не щадя сил. Одна из зеленых девушек недвусмысленно показала в камеру палец. После этого Виктор перестал смотреть на экран.

С Сэмом мог говорить без церемоний, знал его давно и не стеснялся:

– Ты спрашиваешь, что происходит, – начал он, хотя Сэм ничего такого не спрашивал. – Черт-те что происходит! Черт-те что... Дьюк исчез, не отвечает на звонки. Работа моя, похоже, накрылась... Он употребил крепкое русское выражение.

 

– У журнала доход был? – спросил Сэм, поднимая на Виктора свои красивые миндальной формы глаза.

Ленивое выражение этих глаз старило их хозяина.

– Деньги давно кончились....

Виктор покачал головой.

– Что поделаешь, что поделаешь! – вздохнул Сэм с облегчением. Он опасался чего-то худшего. – Надо, Витя, быть благодарным за то, что он уже сделал. Ведь так? Жена как, уже знает?

– Это отдельный разговор!

Виктор стал описывать, что с ним происходило. Семейная жизнь его удушала, свежих впечатлений он не имел.

– Мне плохо, скучно дома, не думается, не работается, не живется!

Он говорил и чувствовал, что все не то, все мелко. Когда же он копнул глубже, то нашел только одно обвинение против жены: женщины – существа иррациональные.

– Пытаешься выгородить себе пространство, а они в отместку облепляют тебя упреками, просьбами, дружбами с людьми, которым в России бы и руки не подал. Потом она вечно цепляется к чему-то. Вот теперь не дает ей покоя моя борода!

Сэм стал разглядывать бороду с большим любопытством, как будто только что обнаружил ее на лице Виктора. Если шевелюра у его приятеля сохранила темно каштановый цвет и была густой, то борода росла клочьями.

– Что ж, так устроен мир, они с Венеры, мы – с Марса. А с другой стороны, мы, брат, тоже иррациональны на свой манер!

– Я – нет! – запальчиво ответил Виктор. – Я абсолютно рациональный человек!

– Тогда что тебе мешает сбрить эту чертову бороду, если жене она так неприятна. Ничего же не стоит сбрить, а? Упрямство мешает! Принципы! – сказал Сэм, снова поглядев на бороду, которая и впрямь выглядела ужасно.

Он, впрочем, тут же спохватился, что слишком нападает на друга, которого давно не видел и которого тоже по-своему понимал. И точно так же, как только что он оправдывал Алевтину, он стал оправдывать Виктора. Да, конечно, трудно терпеть капризы, когда у самого земля уходит из-под ног.

– Но ты, Витя, не сегодня родился, сумеешь перетерпеть. Ведь поиграет и пройдет...

– Да что перетерпеть, что пройдет? Где гарантия, что это перетерпится? Ведь причина внутри, в устройстве моей головы!

В выкрикнутых словах слышалось отчанье.

На них оглянулись.

– Для мужчины ведь главное иметь независимость. Финансовую, я имею в виду, – добавил Сэм, отводя глаза.

– Мне бы уехать куда-нибудь, пожить одному, подумать, что мне дальше делать. Я бы, пожалуй, съездил к родителям, побыл дома. Там друзья, связи...

– Здесь у тебя тоже друзья, – заметил Сэм чуть обиженно и, тут же спохватившись, что он опять говорит не о том, смолк.

– Десяти тысяч мне бы хватило, чтобы все устроить.

Виктор, задумавшись, какое-то время смотрел в окно. Во взгляде его читался не заданный вопрос.

Сэм поерзал на высоком стуле.

– У меня принцип такой – не одалживать денег друзьям... Деньги эти будут стоять между нами. Ты будешь помнить, что ты мне должен, я буду мучиться мыслью, что ты думаешь об этом.

Виктор не нашел в себе сил ответить, что понимает.

– Принцип есть принцип, – сказал он неопределенно.

– Вот несколько тысяч, впрочем, у меня, может, будут скоро, – продолжал Сэм. – Это, когда мне страховку выплатят. Там получилось больше, чем ожидал. Возьмешь их, и отдавать не нужно. Мой, так сказать, вклад в искусство.

– Я знал, что ты выручишь! Я потом отдам! Найду работу и отдам все до последнего цента.

– Не думай об этом, брат!

– Нет, нет, я обязательно отдам!

У Виктора даже зачесались глаза, так ему стало вдруг больно и радостно. Чтобы скрыть нахлынувшие слезы, он обнял Сэма. Потом поднялся.

– Ты что пить будешь? Я сейчас все закажу! Так рад тебя видеть, дружище! Все время, что я работал, мы даже не виделись толком! Так я возьму виски?

Ожидая у стойки, пока у него примут заказ, он благодарным взглядом глядел на Сэма, не понимая, почему так долго не заходил к нему просто так. Потом мысль его перескочила на другое. Трех тысяч ему хватит, чтобы закрыть дырки. Только возьмет билет, а все остальное оставит семье. Он быстро, лихорадочно соображал. Он остановится у родителей, потом найдет работу. Экономика в стране, слава богу, шла на поправку. В последнем он, впрочем, мало разбирался.

Они выпили по глотку, и он почувствовал расположенность к душевному разговору. Быстрое переключение с прозаичного на высокое – обычный способ сохранить хорошую мину при плохой игре. Виктору это сейчас позволяло забыть, что он только что просил друга о помощи.

– Творческий человек вообще должен жить один, дружище, – сказал он поучительно. – Вот смотри: Кафка жил один... Это – свобода, она нам необходима, как воздух. А без нее нет счастья! Или взять другой пример – близкий к дому... Чехов. Почти всю жизнь он прожил в одиночестве, лишь потому так много успел сочинить…

Сэм слушал его, склонив голову набок, его большой лоб нависал над тусклыми глазами. Он уважал Виктора, считал натурой отличной от себя, чувствительной, гордой и глубоко несчастной, как все творцы. Но внутри по-настоящему он страстно жалел Алевтину. В этом он, конечно, ни за что бы ни признался.

– Счастье – это благодать, которую больше понимаешь через ее отсутствие, а женщины, они от хаоса защищают... – пробормотал он и покраснел, как человек, который не вовремя, в порыве чувств выбалтывает самую сокровенную мысль. – Ты с твоим умом и знаниями мог бы преподавать литературу в школе. Учителям хорошо платят, и опыт жизненный получаешь. Я вот преподавал в обычной государственной школе, там много умных учеников... И вообще, разве писатель может жить в пустоте, за стеной от живого мира и ничем не заниматься, кроме своих штудий?

– Смотря какой писатель. Я могу жить один, и ты, судя по всему, тоже можешь! И правильно делаешь! Ты ведь продолжаешь работать над своим романом... – Виктор воздел глаза, показывая, что мечтал бы так работать, как Сэм.

Польщенный тем, что его причислили к писательской братии – он давно работал над семейными мемуарами, который у него не выходили, вязко расползались на длинные бессвязные главы, Сэм потупился. Зрелище его ногтей не принесло ему радости, потом он перевел взгляд на красивые руки приятеля. У Виктора они были мягкими, с длинными, как у музыканта, пальцами. И он умел как-то правильно положить эти руки на коленях, спокойно и не напряженно.

– Ну а это... Любовь, чувства? – спросил он, краснея от больших слов. Говорить красиво он не умел, а сказать просто – не хватало дисциплины.

Виктор пожал плечами.

– Нет, брат, никакой любви. Живешь один! Мне только тридцать восемь лет, а я вот смотрю вперед и вижу одно – пустыню. И такая, это, Сэмище, пустыня, безрадостная, нежилая и одновременно суетная, вечные упреки, вечная обида, что я не уделяю семье внимания! Да я готов жизнь за них отдать!

Сэм покряхтел, растирая сломанную ногу. Он бы лично счастлив был жить в такой пустыне. С чувствами или без чувств – какая разница? Лишь бы была семья, дети крутились под ногами. Тут он вспомнил об учительнице, к которой ездил заниматься языком. Она была не так уже молода и не то, чтобы очень красива, но добрая и кормила его после уроков картофельным супом.

– Ну да, ну да... пустыня, – сказал он, выпрямляясь. – Понимаю, неприятно. Но вот я слушаю тебя и узнаю самого себя десятью годами моложе. Ведь и я был женат, Витя! Нет, на тебе явно критический возраст сказывается. И ты уж на меня обижайся, но вместо того, чтобы в Калифорнию удирать, лучше бы полечился на эти деньги, таблеточки бы попил. Глядишь, и через пару-тройку месяцев запрыгал бы зайчиком! Я тебе и доктора сосватаю. Он сейчас никого не принимает, но возьмет по знакомству. Друг отца, бывший его коллега... Чудо что за доктор!

Виктор долго сдерживался и тут не выдержал. Он хохотал и чувствовал, что не может остановиться. Потом он взял себя в руки.

– Зайчиком запрыгаю!? Я? Я же тебе объясняю, дело в устройстве моей головы! Ты же меня знаешь кучу лет. Забыл?

– Да, да, – вздохнул Сэм, сползая со стула. – Я сейчас вернусь, мне в уборную...

 

Виктор посмотрел ему вслед и покачал головой. В том, что Сэм по-прежнему любил его, он не сомневался и был тронут его привязанностью, но то, что у того, как у многих ленивых людей, с возрастом появились на все готовые формулы, раздражало Виктора теперь особенно. «Доброта должна быть избирательной, иначе это не доброта, а черт-те что», – подумал он и решительно допил остатки виски с тем, чтобы идти. Ему не терпелось выйти на свежий воздух. В ожидании Сэма он припоминал их калифорнийский дом. В шесть часов туман опускался низко и заслонял пароходы, которые вечерами особенно сильно гудели в порту. Из своей студии в бельэтаже он видел огоньки на мосту и большой красный фонарь маяка. Это сейчас виделось ему как вершина счастья. Когда Сэм вернулся, Виктор показал, что пора, и встал, доставая бумажник.

– Пойдем, я уже заплатил! – сказал Сэм, снимая со спинки стула свою трость. В прошлом году он побывал в аварии, операция помогла, но кость срослась неровно, и особенно докучал штырь, который давил на коленный нерв.

Ветер улегся. Они вышли в гремящую сверчками ночь и зашагали друг за другом узким горбатым тротуаром, Сэм опять убеждал полечиться вместо того, чтобы оставлять семью.

– Слушай, – сказал он сдавленным голосом, – если у тебя кто-то появился, то ты мне лучше прямо скажи.

Виктор не сразу сообразил, о чем он говорит. Потом до него дошло, и он рассмеялся с такой силой, что Сэм посмотрел на него с испугом.

– Пойдем, пойдем! У меня и на одну-то женщину сил не хватает, а ты говоришь – появился...

Он потащил Сэма за рукав, потому что тот остановился среди дороги.

Под желтым светофором, сразу окрасившим их лица в индейский цвет, они стали прощаться. Расставался Сэм всегда долго, он взял Виктора за локоть.

– Делай, что хочешь, но не ломай семейной жизни! Ведь ты сам понимаешь, мы тоже – не подарок. Эти волосы повсюду, и пахнет от нас плохо. Что твоя пустыня? Пустыня, это когда один со своим несчастьем, доктор Петкович в отпуске, замещающий его врач – редкий бездельник, и секретарша – стерва, которая не отвечает на звонки! Вот она пустыня! Ужас, ужас!

Бормоча эти бессвязные слова, он вопросительно заглядывал другу в глаза, как будто от того, что скажет Виктор, зависела что-то важное в его, Сэма, жизни. Потом он устал переживать и выпустил его локоть.

– Страховку мне выплатят в сентябре, я тогда тебе сразу передам эти деньги!

– Спасибо, брат!

– Автобусы уже не ходят? Может, тебя подвезти? У меня машина неподалеку.

Виктор решительно пожал ему руку.

– Иди, иди! Тебе, наверное, завтра рано вставать. А я тут еще похожу, подумаю.

Звезды вышли из-за облаков, и где-то вдалеке, на путях, гудели ночные поезда. Виктор постоял немного, глядя в направлении железнодорожного моста, и быстро пошел в сторону города.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29
Новый номер

Сегодня был опубликован 62-ой выпуск журнала.

2019-01-10