Добро Пожаловать

Юлия Вертела 

Дереализация

Рассказ

 

 

Если бежать из дома, то куда? Ясное дело, на Волгу. Там свобода и раздолье. Там великая русская река, которую Анька много раз искала на школьной карте. Да так и не находила.

Домчаться бы до неё, до невиданной силы, до разгула!

Анька бросила в чемодан двадцать трусов.

Это были все её трусы из шкафа.

«Стирать их будет негде, – размышляла Анька. – Трусы буду менять и в Волгу выбрасывать».

– Ну вот и всё, – обняла она деда.

Ноги её совершенно не держали. Тощая, всклокоченная, с безумными глазищами, она не очень точно понимала, как ей выполнить свой план.

За час до сборов она выпила два пузырька корвалола, и мир шатался вокруг неё, и она шаталась вокруг мира.

Это пятьдесят капель корвалола – сердечное лекарство. А два больших целых пузырька выпить – наркотик. Забирает злее водки, голова плывёт, походка и координация движений нарушаются, речь становится невнятной.

Набрать кнопки на мобильнике, когда башка под корвалолом, невозможно, буквы меняются местами, слова не прочитать. Говорить тоже трудно.

Но Анька донесла до деда главное.

– На Волгу еду! – швырнула она чемодан в прихожую.

– Тьфу, дура, – плюнул в её сторону родной дед Потапыч. – Опять мой корвалол вылакала!

Зацепившись ногой за велосипед, Анька рухнула в полный рост в прихожей. Но боли нигде не почувствовала.

– Батюшки святы, – дед помог ей подняться.

Пошатывающаяся Анька поправила ремень на джинсах и взяла чемодан.

Шатающейся точкой с Че Геварой на спине она стояла в дверном проёме.

И представляла себе Волгу широкой рекой, непременно в лунном сиянии, и это наполняло Аньку пафосом небытия.

– Такси вызови, дед, – замедленно произносила она.

Дед встал перед дверью.

– Куда ты, блуждающая точка?

– Волга, дед, цыгане! Огни, фейерверки, яхты. На Волгу!

Анька отпихнула деда и, решительно падая на каждой ступеньке вместе с чемоданом, двинулась к парадному. В такси она села не с первого раза, хотя габаритов была некрупных, но руки и ноги двигались несогласованно, и обалдевший таксист не знал, чего и делать с ней.

– Вы, барышня, если пьяная, так падайте на заднее сиденье. А чё руками махать-то?

Таксист запихнул Аньку с чемоданом в салон и повёз в сторону метро.

Там он её тихо выложил на асфальт, забрав зажатую в кулаке сторублёвку.

«Перегаром не разит, – удивлялся таксист, – а хуже пьяной», – принюхивался он к Аньке.

А она стояла в своей нереальной вселенной посреди лужи напротив входа в метро.

Торговые центры кружились вокруг.

Анька пыталась вспомнить, с какого вокзала ехать  на Волгу.

Или туда не едут поезда, а только на пароходе? И от какого ей метро?

Анька плавно завалилась в лужу. Белая куртка измазалась, шапка с помпоном отлетела.

Анька полуприкрыв глаза глядела, как фонари красиво отражались в луже и лёгкие волны набегали на рукав её куртки. Вот она Волга. Рядом.

Анька лежала, провалившись в смутные видения. Одно из свойств корвалола – стирать все цифры на циферблате, все даты и координаты приземления.

Пролежав так часик или два, Анька замёрзла, поднялась и побрела обратно домой. Её тошнило и трясло.

Садясь в маршрутку, она никак не могла поднять ногу и переступить порог, упала на колени, одно колено разбила до крови и порвала джинсы. Ноги её не слушались.

– Тащи сама свою задницу в салон, не поволоку же я тебя! – орал на неё водила.

Аня дважды упала с сидения, потом забралась. Тело было отдельно, мозг – отдельно. Они работали, никак не согласовывая свои действия.

Тёмными бульварами Анька добрела от маршрутки до дома.

На лестнице её ждали новые преграды – пластилиновые ступени.

Ещё утром они были каменные, а теперь ноги увязали в них, как в зыбучих дюнах. Анька проваливалась в лестничных пролётах.

Истекая потом, роняя чемодан с трусами, она на карачках ползла до своей двери и наконец в изнеможении поскреблась.

Дед был счастлив.

– Ну вот и вернулась с Волги, родимая.

Не раздеваясь, оставляя кровавый след, Анька зацарапалась на кровать, и бездна схлопнулась над ней. Это свойство корвалола Анька особенно любила – обваливать её в бездну. Без памяти, без видений, без ничего.

 

Прошло больше суток после поездки на Волгу.

Анька ссутулившись пила кофе не кухне. Про Волгу напоминали только грязная куртка и свитер, которые стирались в машине.

После большой дозы корвалола Анька могла проспать и сутки, и полутора, и даже когда вставала, координация движений очень медленно восстанавливалась. Она могла несколько раз упасть по дороге в туалет, а обратно лечь мимо кровати.

Синяки свидетельствовали, какими местами Анька ударялась ночью. Сбитое колено запеклось в коросту.

Подруга Лила варила картошку «в мундирах». Она зашла проведать Аньку, потому что у той был сутки выключен телефон. И Лила встревожилась.

– Ну и почему ты такая идиотка?

– Меня мама не любила, – безразлично ответила Анька.

– В детский дом сдала, что ли?

– Нет, просто не любила.

– И что?

– Психолог сказал, что теперь я всю жизнь буду или бухать или наркотиками ужираться.

– Чушь какая! А кого у нас любили вообще? По-твоему, так у нас в стране все будут ужираться и бухать.

– Так и бухают же...

Анька жалобно заплакала.

– Так хочется услышать что-то простое и доброе. Скажи мне, Лилька, что я хорошая.

– Ты хорошая, – отложив картошку, Лила погладила её по волосам, – хорошая. Конечно.

– Я хорошая, – уже в голос рыдала Анька. И она даже знала, это правда.

Пустые пузырьки корвалола валялись в помойном ведре.

– Хороший состав у корвалола, – читала Лила, – мята перечная. Облегчает наступление естественного сна.

– Ага, и  фенобарбитал облегчает. Сейчас запрещённый во многих странах, в том числе и в Прибалтике, как наркотик. Но наши-то старушки пьют, и барбитал им не наркотик. И Прибалтика не указ.

 

Обычно после отравления корвалолом Аньку долго тошнило, и думать о каплях было противно. Вкус их мерзкий так и стоял в желудке.

Какое-то время она не покупала корвалол, не пила его, делала дела по дому, стирала, мыла полы, готовила чего-то деду.

Но потом непереносимость этой жизни опять поднималась в ней, как высокая температура. Ползла вверх до какой-то отметки, после которой Анька обречённо шла в аптеку за дозой. Дома она выдёргивала зубами из пузырька пластиковый дозатор и выливала всё в стакан до капельки. Потом разбавляла корвалол водой из-под крана. Получалась мутная вонючая жидкость. Анька выпивала этот яд, и он разливался по жилам примирением с жизнью.

И неважно, ранила ли её жизнь на самом деле, или ей только так казалось – нужно было успокоение.

– Как ты это пьёшь? – с отвращением смотрела на неё Лила.

– Мне хорошо. Голова плывёт, и всё становится безразлично.

Лила корёжилась:

– От флакона корвалола люди дохнут, а ты по три выпиваешь.

Анька кивала:

– Я знаю, что капель надо капать ровно столько, сколько лет человеку. Пятьдесят лет – пятьдесят капель. Тридцать лет – тридцать. Но то ли лета бывают разные, то ли капли бывают слабые.  Не помогало мне... А теперь я знаю, нет предела. Ни каплям, ни летам, ни улетанию... Льёшь сколько нужно и отрубаешься.

– Так ты себе все мозги искалечишь и печень, Анька, что ты делаешь с собой? У тебя энцефалопатия уже.

– Лил, ты не пугай меня словами умными, я ж всё одно их не пойму, – смиренно улыбнулась Анька.

– Ну, в церковь бы ты сходила.

– А толку? Бог относится ко мне так же, как и мать – не любит. Разве ребёнка обязательно любить? У всех родителей бывают нелюбимые дети. Они тоже живут и вырастают. Маются вот...

Анька умоляюще посмотрела на подругу:

– Погладь меня по голове – шесть раз. Шесть поглаживаний – это норма для ребёнка в день.

– Ты не ребёнок! – засмеялась Лила.

– Я? Я хуже. Я то, что вырастает из нелюбимого ребёнка. Погладь, а?

Лила погладила восемь.

– С запасом.

Анька довольно улыбнулась и запела песенку:

– Я чувствую себя прекрасно, как сахарок и перчик. Я чувствую себя прекрасно, как перчик и сахарок...

 

Лила после работы часто сидела с Анькой. Она ощущала за неё ответственность, хотя Анька ей – не ребёнок, не родня. Но жалкая она какая-то... Анька помладше Лилы лет на десять, а кажется, что Анька – детский сад.

– Как там во «ВКонтакте» пишут: «Не пей с кем попало, жди родную душу», – хехекнула Анька, выливая корвалол в стаканчик. – Хочешь?

– Упаси Боже. Это мерзость, – ругнулась Лила.

Разъедающая кишки жидкость. Глоток за глотком.

– Корвалол – напиток убитых соцреализмом, – докапывала из пузырька Анька. – Надо плеснуть ровно столько, сколько надо.

– Да ты же всё на глаз делаешь.

– Ну да, я не аптека. Иной раз переберёшь, и такая тошнота.

Анька отпила корвалола, и в голове у неё затуманилось.

Подруги уселись на ступеньках балкона и тихо курили «Приму», самые дешёвые сигареты.

«Прима», корвалол – кто б мог подумать, что именно такие вещи делают тебя убитым.

Анька смотрела в небо, как убитый на поле брани. Если бы убитый мог смотреть на небо, он смотрел бы так... Вынутая нервная система, вынутая душа, осталось только зрение. И ты и сам не понимаешь, откуда ты всё это видишь, если тебя уже нет.

– Опять наступает лето, которое я проболею, не замечая ни цветов, ни листьев. Лето будет отражаться в комнате, где я лежу. И я не буду спускаться по лестнице, не буду выходить во двор – я буду прятаться за закрытыми шторами. От себя, от мира, от всех, – Анька прихлёбывала корвалол из стакана.

Анька думала о том, что лето бывает двух сортов – либо счастливое, либо болезнь. Простого лета не бывает. Это зима может быть никакой, вяло течёт себе, и ты живёшь, её не замечая. А с летом так быть не может.

Лила молча выкурила следующую сигарету. Она почти всегда молчала, и на это молчание хорошо ложилось Анькино бормотание:

– За лето в поле вырастет много) цветов, в лесу – много листьев, а я буду одна. И никто не вырастет со мной, не встанет рядом. Вот представляю: умирать мне через день – и что я сделаю? А ничего. Вот так же просижу последний день свой дома. Не выходя.

– «Не выходи из комнаты, не надо...», – процитировала Бродского Лила.

– Да, – кивнула Анька, – не надо.

Мир предоставляет собой бессмертный уют – солнце в складочке шторы, тени на плюшевом кресле, солнечные пятна на листьях клёна, ветер в окно, и, устроившись посреди всего этого разомлевшего лета, ты можешь быть вечно счастлив. Или вечно несчастлив. И за решением идти отсюда никуда не надо. Оно здесь...

 

Анька подумала, что незавершённых дел у неё не так и много.

Вот, например, хотелось бы сбежать вприпрыжку с горы.

Чтобы тропинка вилась узкая на склоне, и выгоревшие на ней травинки, и ноги загорелые летели бы по ней, а тёплая земля грела сандалики и пальцы.

В реальности, если бы Аньку довели до той горы с тропинкой, она б уже не побежала. А села бы у края и только представляла, как спускается по ней.

Участвовать в жизни она разучилась. 

Та поездка на Волгу была, наверное, последним и отчаянным порывом изменить жизнь.

И то не случилась бы, если бы Анька не сожрала столько корвалола.

Большую часть дня она была в апатии. Причём, апатия была не в этом мире, а скорее в параллельном.

– Кнопочка от рюкзака оторвалась! Как жалко, – Аня показала Лиле любимый рюкзак, прощупывая на нём ткань.

– Вот тут была кнопочка. Отвалилась. Ай-ай-ай... – Анька пальчиком водила по ткани. – Исчезла!

Лила взяла Анькин палец и поднесла к кнопке.

– Вот она. На месте. Вот.  Погладь.

Кнопочка была там же, где и раньше.

– Проведи по ней пальцем, вот она.

Анька провела и испугалась.

– Да... На месте. Что со мной?

Реальность и нереальность всё больше расходились. Нитками не стянуть.

– Ты знаешь, что Второе пришествие Христа будет на острове Шикотан? – горячечными губами прошептала Анька.

Лила мотнула головой.

– А нам – что Шикотан, что Тула. Пускай приходит.

 

С утра Анька представила, как они с дедом купили синий чайник. И вот наливает она из него себе чаю – тоже синего. И сахар золотой размешивает в голубой лазури.  Ах, красиво! Так, что Анька захлебнулась.

Она подскочила на кровати и посмотрела на свои тюбики с акрилом и холст.

– Я буду синий чайник рисовать.

Но Ангел говорил:

– Не порти белое красивым.

– Но этот мир давно уже не белый, – возмутилась Анька. – Одним синим чайником больше, одним меньше...

Она расслабилась и намалевала на белом холсте всё, что хотела – синий чайник, звёзды, луны, звери, травы. Пока все силы не иссякли.

– Лила, ты посмотри на новый чайник! – Анька до одурения любила всем показывать свои картины.

Лила молчаливо оглянула синий чайник и одобрительно кивнула.

И они заварили обычного чаю. И стали пить его с конфетами.

На лето всегда возникает несколько дел, которые можно сделать только летом. Вон, например, круглая железная коробочка с конфетками кофейными. Она стоит с Нового года – её подарили деду. Но они ему не понравились. И никому конфетки не понравились. И вот стоит круглая коробочка на столе весь год, Анька с неё пыль вытирает.

Но сейчас совсем нет денег, и Анька стала каждый день доставать по одной конфетке из коробочки и рассасывать к чаю. Когда полкоробки было уже съедено, она вдруг поняла, что конфеты ей нравятся. Что она хочет пить чай именно с ними. Это было важное летнее дело – разобраться с кофейными конфетками. Анька пересчитывала их и понимала, что ей хватит их как раз до конца месяца.

Кроме конфеток раньше она любила собирать гербарий. Но этим летом, глядя на прошлогодние выцветшие васильки под стеклом, она поняла, что бессмысленность выглядит именно так. И множить её – глупо.

 

– Вам плохо? Вызвать «скорую»?

– Не надо, – испугалась Анька. Догадавшись, что «скорую» хотели вызвать для неё.

Она сидела в Сбербанке напротив оператора. Губы синие, лицо серое, но Анька-то привыкла, что она всегда такая.

– Пришли деньги? – спросила Анька, протягивая сберкнижку.

Кассир сняла деньги. Подаренные Аньке ко дню рождения крёстной.

Анька сунула их в сумочку.

При выходе из Сбербанка охранник снова спросил, не плохо ли ей.

Анька побежала поскорее к двери. Чего они все пристают?

Походка, видимо, как у больной. А может, взгляд?

На улице Анька остановилась отдышаться.

Во дворе лежал облезлый котик, от старости у него вываливался язык, и он уже никак не мог его засунуть обратно в рот.

Анька села на лавочку рядом с котиком. У него язык висел, её покачивало.

Она погладила котика, она бы и домой его забрала, но дед будет против, он не хочет животных.

Вдруг Анька заплакала. Слёзные железы плакали сами по себе, как сам по себе вываливался язык у старого котика.

И глупо было ждать ангелов. И глупо было вообще чего-то ждать.

Вот есть река жизни, ты опустил в неё руку – и воды этого дня обтекают твои пальцы. И ничего другого нет и, видимо, не будет. Только касания.

И ещё в этой реке есть люди, они тоже касаются тебя, даже когда не хочешь.

Год назад, в этом же дворе, Анька видела собаку, блюющую кровью, собака была зверски избита и умирала.

Избили, убили люди. Они жестоки не как звери, которым надо прокормиться. Они жестоки от ума. Больного, злого.

Уже тогда Анька боялась людей. А сейчас она их просто избегала, и когда надо было выходить куда-то из дома – впадала в ступор. Или плакала.

 

– Дед дал сто рублей... – Анька протянула Лиле бумажку. – До пенсии ещё неделя. Надо еды сходить купить в магазине. А что на это купишь?

Лила распахнула холодильник. Подумав, взяла с полки не додавленный кетчуп.

– Давай выльем кетчуп тебе на голову и обмотаем бинтами. Скажем в «Пятёрочке», что ты пострадавшая на Донбассе. Может, тебе продуктов бесплатно дадут.

Анька безразлично кивнула.

Лила, работавшая медсестрой в больнице, профессионально обмотала облитую кетчупом Анькину башку, и получилось очень страшно. Красные пятна проступали сквозь бинты.

Пришли два друга Анькины – Клаус и Лукас. И оба поверили в ранение.

– Анька, тебе что, бошку прострелили? – закрыл лицо от ужаса толстый Клаус.

– Нет, там кетчуп, – пояснила Лила. – Помогите её в «Пятёрочку» доставить.

– Без истерик, Клаус, – Лукас был более прагматичен, и сразу понял, в чём прикол.

Аньку под руки поволокли, как раненую.

– Мне встать у входа с коробочкой?

– Нет, ты жертва обстрела. Стоять у тебя нету сил.

В «Пятёрочке» кетчуп начал струиться на Анькину тощую шею, и народ шарахался в стороны.

– Она из Донбасса, раненая, – пояснял Клаус. – Наша родственница, приехала лечиться, с такою головой, куда идти работать – никуда. Подайте ей чего на пропитание.

Анька мотнула перевязкой, и капля кетчупа упала ей на нос. Она растёрла её вместе со слезами.

Администратор зала расчувствовалась:

– Берите, вот тут печенье битое, яблоки бракованные, чая пачка мятая.

Клаус и Лукс подгребали неликвиды в сумку.

– Спасибо, – бормотала Анька, прижимая пакет с дареной едой.

На улице бинты окончательно свалились ей на шею, и волосы в красном липком кетчупе обрамили серое Анькино лицо.

– Когда тебе всё равно, что с тобой будет, можно делать всё, что угодно, и всё будет получаться, – улыбнулась она.

Дед был очень рад, как отоварили его сторублёвку.

– Много приволокли продуктов! Молодцы, молодёжь!

Он как раз смотрел по телику сводку обстрелов из Донбасса. И там все были с такими простреленными головами, как у Аньки.

 

Анька размышляла:

– Наверное, и хорошо, что что-то сломалось в моей голове. Ничего мне не надо, вот только хлеб и чай.

Дед вздыхал:

– Охохонюшки-хохо. Ты прям как пенсионер. Шла бы на работу, к людям.

– Чего я там забыла? Невыносимы мне люди. Я хиккимори.

– Кто, кто? – переспросил у Аньки дед.

– Ушедшие от социальной жизни люди. В Японии такие.

– И корвалол они лакают?

– Они, наверное, своё чего-то лакают.

Да и разве дело в корвалоле?

Изоляция от внешнего мира происходила постепенно и сама собой.

Год назад Анька срезала в доме городской телефон, теперь вот выкинула на помойку телевизор.

Книги она давно раздала. Потому что перестала их читать.

В них рассказывалось о людях, а люди перестали её интересовать.

Их мысли, чувства, дела – она уже знала, какие они, и это было скучно.

Интереснее было смотреть в окно. На стену дома.

Стена была с трещинами, в трещины залетали мошки. На карнизы садились осы и шмели, в ямке из лепнины птицы свили гнездо и таскали туда травки. В течение дня стена меняла цвет, по ней двигались тени. От дождя появлялись пятна на штукатурке – мокрые картины, потом они высыхали, потом от них отваливались куски краски, и появлялись новые другие странные картины.

Анька внимательно следила за стеной. И не следила за страной. Вообще.

В солнечные дни на крыше дома печные трубы сияли солнцем. А ночью огонёк одинокой звёздальки светил ей над крышей. Анька называла эту блистающую точку в небе звёздалькой – потому что так ласково называла её в детстве бабушка.

Анька смотрела на звёздальку и тихо плакала.

И спать она ложилась, иногда не закрывая шторы. Чтобы звёздалька светила ей до самого рассвета.

 

Днём Анька, Лила и Клаус пошли в секонд возле Анькиного дома.

Порылись в большой коробке, где свалено всё по пятьдесят рублей: свитера, трусы, кофты.

Анька выбрала себе джинсы. Лила вырыла какую-то майку. Клаус – свитер огроменного размера.

А Лукас взял себе необычайные трусы, впереди у них был вшит плотный слой поролона под тканью.

– Зачем такое? – удивилась Анька.

– Наверное, это противоударные трусы какие-то, для спортсменов. Надо купить. Первоначальный ценник на них – сто евро. Ценные трусы, – хмыкнул Лукас.

– И как ты будешь с поролоном в штанах ходить? – спросила Лила.

– А чё, прикольно.

Дома стали этикетки читать, и Лукас расхохотался, а потом почти заплакал:

– Да это трусы для инвалидов с протекающей мочой! Чтобы можно было обоссаться в них.

– И чё?

– А вот чего – ссысь, когда захочешь, в поролон.

– Надо подарить кому-то, у кого недержание мочи, – сказала Лила.

– Дед, у тебя энуреза нет? – крикнула Анька.

– Скорее у тебя начнётся энурез, – буркнул дед.

Анька и правда однажды описалась в кровати, когда была сильно пьяная.

Она попросила:

– Лукас, подари мне эти трусы.

– Бери. Я всяко это позорище не одену. Думал, спортивные...

Анька взяла в руки трусы с поролоном между ног, примерила и поняла. Что с этого момента – она не частичный урод, а полный. Допустим, сунет ей какой-нибудь мужик руку под юбку, а там трусы мужские с поролоном.

Он ахнет:

– Что это?

А она ему:

– Мне член отрезали, вот поролон теперь подкладываю, как протез.

 

Вечером Анька жаловалась деду:

– У меня ухо сильно чешется внутри. Зудело оно, зудело... Я решила поковырять в нём макарониной. А макаронина – спагетти тонкая – обломалась. И внутри уха остался маленький кусочек, не подцепить ничем. И как же я теперь? – затравленно глядела Анька, потряхивая головой.

– Анька, ну ты и дура! Так и оглохнуть можно, – ругался дед.

– И что, я теперь умру?

– Не умрёшь. Если можно жить с такими мозгами как у тебя, то и с макарониной в ухе жить можно.

Несколько часов Анька пыталась спасти себя. О результатах она снова доложила деду.

– Я залила воду в ухо, чтобы размочить макаронину водой, но ничего не получилось. Макаронина твёрдых сортов, итальянская. Тогда я стала второй макарониной поддевать первую. И вторая обломалась тоже, и тоже маленький кусочек там остался... – почти рыдала Анька.

– Таких дур больше на свете нет! – дед уже трясся от смеха.

– Так и хожу теперь с двумя макаронинами в ухе. То чувствую их, то – не чувствую. Звуки снаружи хуже доносятся. Дед, как жить мне с макаронами в ушах? А вдруг они там плесенью покроются?

Мир через две спагетти слышался Аньке совсем иначе. То пошуршит, то нет. Анька всё время трясла головой – как будто это чем-то помогало...

– Вот же, самые простые вещи делают жизнь непривычной. Насовал спагетти в уши – и ходи себе, как инопланетянин, – почти плакала она.

Прошло несколько недель, макаронины от влажности размягчились в ухе, и дед подцепил их крючком для вязания и вынул из Анькиного уха.

– От макарон ещё никто не умирал, – смеялся дед.

 

Кто-то Лукас принёс Аньке капли Зеленина.

– Попробуй. Ты же любишь пробовать разные лекарства. Там всякие ништяки в составе, успокоительные.

– Сколько капель принимать?

– Вроде по двадцать надо.

Клаус возражал против новых препаратов для Аньки.

– Ну зачем ты ей всё это тащишь? Без доктора, без назначения?

Но Анька уже по привычке выдернула дозатор и вылила полбутылочки в стакан. Развела водой.

Капли Зеленина сразу сделали её ноги ватными.

– Торкает. Капли Зеленина, кстати, растительные! Ландыш, красавка, валерьянка, – Анька смеялась. Но на самом деле уже не торкает ни с чего. – Ноги ослабели. А мозг выключить никак.

– Тебя надо ударить кувалдой по голове, – злился дед. – Хватит всякую гадость пить. И на работу тебя надо выгнать!

– Я не могу работать, – равнодушно отвечала Анька. – Со мной что-то не так.

«Не так» – это рассредоточенность тела, при этом напряжённость в нём, как будто бы оно сейчас взорвётся. В этом состоянии можно только лежать или сидеть, глядя в одну точку. Ступор. Возможно, это и есть энцефалопатия, о которой Аньке говорили врачи на МРТ.

– Мой череп заполняется водой. Гидроцефалия.

– Твой череп заполняется корвалолом! – засмеялся Лукас.

– Чушь! – махнул рукой дед. – Завела бы детей, и не было бы в черепе требухи всякой.

Лила поморщилась, её шестнадцатилетняя дочь жила отдельно в общаге какого-то техникума.

– Ань, про детей дед ерунду говорит. Дети не делают человека менее одиноким. Они вырастают и цветут где-то вдалеке своим цветом. Повернув голову, ты изредка глядишь на них и радуешься. Но ты как был один, так и остался. Дети не прилепятся к тебе, они, как птицы, – улетят.

Анька тоже догадывалась, что дети – не спасенье. Ни от чего. Она сама ребёнок, и кого она может спасти? Она может только заглядывать в глаза, брать за руки, надеясь, что кто-нибудь сильный уведёт её за собой – туда, где нет боли и есть покой. Он погладит её по голове, успокоит, укроет одеялом, заварит чаю. И они будут лежать, обнявшись, и это всё, чего она хотела. Про такие вещи, как работа, деньги, страна, Анька просто не думала.

Важно другое – обнявшись. Укрывшись одеялом. Вместе.

В психдиспансере ей не могли поставить точный диагноз. Чаще писали невроз. Депрессия. Ещё разные слова.

Таблетки выписывали бесплатно, она их складывала, иногда пила, но чаще не пила. Боялась отравиться.

И снова разводила привычный корвалол. Не помогал один пузырёк – она выпивала следующий. И так пила, пока бездна не схлопывалась над Анькиной душой, забирая страх и одиночество до следующего раза.

 

Лукас рубился в «FIFA», и вопли его оглашали комнату.

– Тебя вот не заберут из этой страны, а меня скоро заберут, – тихо сказал Клаус.

– А с чего это тебя заберут? Ты чё, особо умный какой-то? – нахмурился Лукас. – Я в школе даже лучше тебя учился.

– А вот и всё равно останешься ты здесь, братец Лукас. А я тю-тю....

– Ну и фантазии у тебя – заберут его! Да кому ты нужен где-то? Мы все здесь останемся.

Анька тупо кивнула. Она-то никуда и не собиралась.

И следила, как Лукас играл в «FIFA».

– Из этой страны забирают не самых умных и хитрых... – грустно сказал Клаус.

– Да рассказывай, только проныры и могут свалить из Рашки. Или кто с денежками. А у тебя ничего нет.

Разлили пиво.

– И куда же ты поедешь? Колись, толстяк!

– Да погоди ты, сам узнаешь всё. Когда куда-то уезжают, все узнают про это. А раньше говорить – зачем, вдруг всё не сложится или минует...

Клаус будто и не рад был тому, что уезжает.

Анька обняла его. Добрый он. Самый толстый в классе, никогда никого не обижал. Любил пирожки с повидлом и фантастику читать.

 

– Враньё это, что нельзя мешать спирт с корвалолом. Можно, – Анька колдовала, готовя себе зелье на ночь.

Спирт Лила принёсла из лаборатории. Анька его водой развела.

– Добавим вареньица из чёрной смородины. Перемешаем.

Корвалол Анька развела водой в другом стакане.

Оба стакана она поставила рядом с кроватью.

– Мой мини-бар.

Выпьет из одного, потом – из другого, пока не провалится в бездну.

Сознание у Аньки упорное, не хочет уходить, цепляется за эту гадкую реальность.

– Вот если бы выпить что-то такое, чтобы спать месяц и не просыпаться. А лучше – год. А ещё лучше до самой смерти спать. Проснуться к своим похоронам – одеться, как положено, в гроб лечь, венки, цветы, и там заснуть навечно. А так одна морока...

Перед сном Анька как всегда глядела в окно на стену дома.

На то, как отрывается железный водоотлив над окном и ветер колотит его. Отлив шумел, клацал, но держался на одном шурупе. Анька переживала за этот кусок железа, как будто и её жизнь зависела от того, оторвётся он или нет.

– Только бы не оторвался. Только бы уснуть...

– Зачем тебе все время спать? – бормотал дед.

– Люди, которые не умеют ничем заполнить время своей жизни, стараются его проспать.

 

Дверь в комнату Аньки хлопала от сквозняков, поэтому она её закрывала на носок.

Носки часто падали, Анька вставала и снова закрывала. И так по сто раз за день. Ей это надоедало.

Один раз она так сильно разозлилась, что бросила в дверь зеркало со столика, овальное в пластмассовом ободке.

Зеркало стукнулось о дверь и разлетелось серебристым веером мелких кусочков.

Анька аж замерла.

Потом она смела осколки веником, но многие из них свалились в трещины паркета и оттуда таинственно мерцали серебром.

Паркет был старый, трещины широкие и глубокие, и осколки серебра сделали пол у входа в Анькину комнату необычайно сказочным.

Анька не верила в суеверия, что зеркала бьются к несчастью, и поразило её именно сияние осколков под ногами.

Она заглядывала в трещинки и видела свои глаза и губы, разрезанные чёрточками безумия.

«На этом месте я умру, на серебристом полу, разбитая на много маленьких осколков», – подумала она.

Аньке хотелось, чтоб, когда она умрёт, дома никого не было. И её дома не было. Пусто и тихо. Над крышей светила звёздалька, а она лежала бы, упившись корвалолом, в своей одинокой бездне. И смерть, не мучая, взяла бы её на руки и понесла на Волгу.

На Аньке были бы поролоновые трусы для энуреза, разорванные джинсы, синяки. И котик с высунутым языком, он единственный погладил бы её по волосам.

 

Утром Анька объявила деду:

– Во сне мне голос был. Второе пришествие Иисуса будет на острове Шикотан.

– Мы его увидим?

– Прямой трансляции не будет, но Путин и Медведев уже там.

– Телевизор ты разбила, теперь и Путина до смерти не видать.

Анька равнодушно отреагировала на дедовы жалобы.

Единственное, о чём она жалела в истории с телевизором, так это о своём сломанном пальце.

Старый телевизор Анька в припадке ярости разломала месяц назад голыми руками, выдирая из него части и разбрасывая их по кухне.

Об очень твёрдую фиговину она сломала средний палец на правой руке. Сустав распоролся до кости. И долго не заживал. Гноился. А когда рана затянулась, над суставом начала расти шишка, она наполнилась жидкостью – образовалась подушка. Палец расширился в два раза, был всегда красный и не сгибался.

Анька его не лечила, считая это карой Божьей за разбитие дедова телевизора.

Обломки телика дед вынес на помойку. Анька просила у деда прощения, что больше он не увидит свои любимые новости из Донбасса.

Но дед её и не ругал.

Он понял, что она сошла с ума, сдавать её куда-то было жалко. Уж пусть, насколько хватит сил, с безумной внучкой будет жить.

Да все жалели Аньку. Подыгрывали ей... чтоб хуже только с головой не стало.

– А Клаус где? Уехал? – внезапно удивилась Анька, увидев Лукаса без друга.

– Так говорил же он тебе, что уедет отсюда. Его перед вторым пришествием Христа устроили на остров Шикотан – админом. Там старые компьютеры чинить надо.

– Понятно. Он ответственный, настроит всё на Шикотане...

Анька успокоилась за Клауса. И стала заваривать Лукасу чай.

Все грустно переглядывались, одна Анька улыбалась:

– Ведь говорил он, уедет – далеко отсюда...

 

Осень принесла Аньке страшное похудание и ослабление иммунитета.

Она почти не ела. И целыми днями смотрела в одну точку.

Если психологическое возбуждение очень сильное, тело перестаёт ощущаться. Оно отделяется от тебя, становится бесчувственной формой, в которой ты таскаешь свои мучения, как в торбе. Переживания скулят в тебе, как щенки, скребутся острыми когтями – и торба рвётся.

Вот и Анька порвалась. Как торба. Кожа взбугрилась на руке.

– Фурункул вырос. Срочно на приём к хирургу! – говорил ей дед.

Но Анька не решилась пойти в поликлинику.

Пока не поднялась температура.

– Как же долго вы растили этот ужас! – врач посмотрела руку, потом на Анькино серое лицо.

– Руку уже не вытащить из рукава, – хирург скальпелем разрезала рубашку. – Да это не фурункул, а карбункул. Давно такого не видала. Надо вскрывать.

Медсестре приказали готовить операционную.

Фурункул разрезали. Что-то вычищали из руки, потом что-то туда закладывали.

Анька вышла их операционной – рука в бинтах, с проступающей кровью.

И сама Анька вся разноцветная. Кеды оранжевые, брюки красные. Она специально одевала яркое, чтоб все не думали, что она депрессивная. Но всё равно все думали...

– Завтра перевязка с трёх до пяти, – сказала медсестра.

– Да, – ответила Анька. И слёзы сразу потекли.

Её тело рвалось с разных сторон. Оно не выдерживало того, что раздирало изнутри.

Глаза также разрывало от потоков слёз, как руку разрывало от гноя.

 

Перевязки были через день. Рана заживала медленно, приходилось таскаться в поликлинику и там сидеть в очередях.

Сегодня Анька специально оставила в кармане только пять рублей – на бахилы.

Остальные деньги выложила дома. Чтобы не было соблазна ходить по магазинам.

Ей хотелось, как в детстве, побыть маленькой девочкой, которая гуляет по городу просто так: потому что погода хорошая. И кармашки у неё пустые. Или набиты фантиками и желудями. Она идёт, чтобы потопать ножками, а не потому, что надо в магазин и кончилась мука или картошка.

Она не тащит сумки. А шуршит невесомыми листиками, слегка поддевая их носками туфель.

Анька шла на перевязку почти полтора часа. Посидела на скамеечке. Поразглядывала всё вокруг. День тёк куда-то – и она смотрела в его воду.

Потом она выбила в автомате бахилы и вошла в кабинет.

Сестра ковыряла руку ужасно больно. Позвала врача поглядеть.

– Заживает плохо. Положите снова лекарство.

– Завтра перевязка с десяти до двенадцати.

Выйдя из поликлиники, Анька сразу же пожалела, что не взяла из дома денег. Она могла бы купить на них успокоительное. Она опять хотела быть взрослой, у которой есть деньги на корвалол.

Анька начала плакать прямо на улице, стояла и плакала. И если бы кто-то спросил её почему, она не смогла бы объяснить, а только заплакала бы ещё сильнее.

123Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29