Добро Пожаловать

18. Фил, Люся, Кузьмич

Путешественники охотно вошли в дверь, интуитивно стараясь как можно меньше отличаться от остальных. Внутри – за маленькой прихожей – нашелся просторный старомодный зал, с люстрами и лепниной на высоком потолке. В зале дугами стояли деревянные стулья с сидениями из темно-красного бархата. Зал на полсотни стульев был заполнен приблизительно на треть. Фил, Люся и Кузьмич скромно расселись возле стены.

В импровизированном центре зала, в фокусе дуг, стоял стол, а за ним – стул. На стуле сидел абсолютно белый невысокий человек, отдаленно напоминающий Зенона. Отовсюду доносился характерный шелест и шорох, традиционно сопровождающий работу с текстом на разнообразных гаджетах. Наконец человек за столом отвлекся от своего внутреннего мира и не без любопытства оглядел зал.

– Что ж, – сказал он, слегка заикаясь, – давайте начнем. У кого что есть?

Поднялся мужчина в дизайне молодого человека в очках и прыщах. Это было довольно удивительно, потому что сами по себе прыщи в стерильном воздухе москвы уже лет двести как не вскакивали. То есть (если это, конечно, были натуральные прыщи, а не косметические), их упорно заказывали, обосновывали, пробивали – и вот обрели на щеках. Молодой человек тем временем расфокусировал глаза за очками и с легким завыванием произнес:

За МКАДом жизни нет, но нет ее и ближе,
бульвары и шоссе, фастфуды и дворы –
пройдет хоть сотня лет, и снова я увижу
назойливый бульон московской мошкары.
Ну, здравствуй, древний парк, в твоей ли я аллее
встречал еще вчера малиновый рассвет?
Я сердцем не скорблю и мозгом не жалею
и глазом не ловлю непокоренный свет.
Пройду ли на проспект, сверну ли в переулок,
одна и та же боль пронзает мой висок.
москва шумит в ушах. Шум растворен и гулок.
И только горстка птиц летит наискосок.
Гарсон, прими заказ. Вокруг металл и пластик.
Дизайн ночных кафе воспроизводит ад.
В невидимых слоях мы все проходим кастинг
и прошиваем их – невольно, наугад.
Но, кажется, вчера, в обрывках сонной были
я видел странный дом, а там – отца и мать.
Как будто и меня растили и любили –
но утро разрослось, и грёзу не поймать.
Что остается нам? Позавтракать овсянкой
и, щурясь на свету, её же обсудить.
А в воздухе – небес глухая перебранка:
еще гуляет звук, но ускользает нить.

– Кто что скажет? – спросил белый председатель с удовольствием.

– По-моему, это гениально! – отозвалась из светлого угла цветущая женщина с большой грудью. – Это про нас про всех. Я слушала – и отзывалось каждое слово. – Женщина потерла грудь с непонятным ожесточением. – По-моему, только так и стоит писать.

– Возможно, возможно… – пробормотал председатель. – Какие еще будут мнения?

– Полное говно, – пробасил из своего угла здоровый мужчина в свитере и, как ни странно, тоже с большой грудью, но на мужской лад – широкой и мощной. – Обо всём и ни о чем, в шарманочном ритме, набор банальностей и общих мест.

– И такая точка зрения есть, – отчего-то оживился председатель, – и, как ни странно, они не слишком противоречат одна другой, потому что…

– Извините! – подняла руку большеглазая девушка с волнистыми волосами, чем-то похожая на Марину-Песню. – А можем мы добиться, чтобы некоторых слов тут не говорили?

Фил изумленно обнаружил, что все присутствующие каким-то образом говорили каждый из своего угла, хотя на первый взгляд углов было четыре, а студийцев – не меньше пятнадцати. И только он сам с Кузьмичом и Люсей простодушно держал линию стены.

– Каких, к примеру? – спросил белый начальник.

– К примеру, «говно», – охотно уточнила девушка.

– Ага, – мрачно согласился мужчина в свитере. – Тогда, наверное, и слово «бифштекс» следует запретить?

– Это еще почему? – спросила местная песня.

– Да, поясните свою мысль, – поддержал ее председатель.

– Потому что бифштекс – потенциальное говно. Это его будущее.

– Логично, – отозвался непонятно кто непонятно откуда.

– И вовсе нет! – вспыхнула девушка. – Я же предлагаю запретить не само говно, а слово «говно». Вот если бы мне пришло в голову запретить само говно, я действительно вынуждена была бы запретить и бифштексы.

– А я и не говорю, что ты запрещаешь бифштексы, – усмехнулся мужчина с широкой грудью. – Я говорю, что дай тебе волю – ты запретишь слово «бифштекс».

– Логично, – опять эхом отозвалось в зале.

– И вовсе нет! Я пытаюсь обратить ваше внимание на то, что если есть связь между объектами, она вовсе не обязательно распространяется на номинативы, ассоциированные с этими объектами. И потому…

– Фил, ты всё понимаешь? – спросила Люся шепотом.

– Да, – также шепотом ответил Фил. – Другое дело, что это понимание не доставляет мне удовольствия.

– Правильнее было бы пойти поесть, – тихо проворчал Кузьмич.

– Давайте через полчасика.

– Хорошо.

Дискуссия между тем расширилась на пару реплик, но не продвинулась ни на миллиметр.

– А вам не кажется, – спросил белый, слегка повысив голос, – что наш спор скорее философско-лингвистический, чем литературный? Мы отвлеклись от качества текста. А это главное – торкнуло или нет. Вот, например, наши уважаемые гости.

Кузьмич ткнул Фила локтем в бок – Фил испуганно встал.

– Да, вот вы, например. Представьтесь и скажите, понравилось вам стихотворение или нет.

– Фил с Елоховской. Стихотворение… скорее местами.

– Прекрасно. Какими именно?

Фил жестом попросил прислать ему стихотворение. Автор посмотрел в его сторону, прикинул локацию и пару раз щелкнул пальцами, сопроводив эти щелчки энергичным жестом. Стихотворение поплыло в душноватом воздухе студии и подчалило к Филу.

– Ну… вот про аллею красиво.

– Да, там аллитерация, – благодушно пояснил председатель.

– Про шум. Как-то растворен и гулок – вроде не сочетается, а сочетается.

– Пожалуй.

– А вот про сон, про родителей… Как сказать? И да, и нет. С одной стороны, это действительно всех касается, такой болевой, щемящий момент. С другой стороны, касаться этого нужно осторожно – именно из-за общезначимости и важности темы. Если нечего добавить к тому, что и так всем понятно, может быть, и трогать не стоит?

– Правильно, – сказал мужчина в свитере, – чистая спекуляция.

Женщина с большой грудью повернулась всей своей грудью и посмотрела на Фила осуждающе.

– Ага, ага, – обобщил председатель. – Скажите, э-э…

– Фил.

– Фил, вы там на Елоховской посещали литстудию? Там, насколько я помню, лет двести назад…

– Нет, – ответил Фил кратко.

– Интересно. А сами пишете что-нибудь?

– Вроде бы нет.

– Очень интересно. Ну, приходите к нам еще. Мы встречаемся тут по средам.

Так путешественники узнали, что вокруг протекает среда.

– Мы, – подал голос Кузьмич, кашлянув для порядка, – путешествуем. Заглянули к вам по дороге.

– Ну и прекрасно! – одобрил мероприятие белый. – Сделайте кружок на недельку и приходите. Женя!

Автор встрепенулся.

– Как сказал нам Фил с Елоховской, что-то хорошо, что-то хуже. Это разумно. На мой взгляд, хуже всего, что за последние сто пятьдесят лет очень медленное движение. Заметьте, я не говорю «прогресс», потому что это спорно и относительно, но хотя бы движение. Ну вот.

Председатель жестами обозначил в воздухе студии кирпич – и в нем замерцала стопка текстов, вероятно – стихов Жени за последние 150 лет. Потом председатель уверенно надавил на две стороны кирпича, как бы вминая стихотворения друг в дружку. В итоге довольно быстро получился один текст, где буквально пылали отдельные слова. Председатель толкнул его двумя пальцами – и текст поплыл к Жене.

– Вот, извольте наблюдать. Это ваши статистически излюбленные слова всё на тех же излюбленных местах. За ним встают излюбленные связи, излюбленные темы…

– А что тут нового придумаешь? Жрём да срём… – пробасил кто-то.

– Скажу одно, – отозвался председатель. – Если блуждать по кругу и вдобавок об этом писать, круг не порвешь. Если крыса начнет писать стихи и докопается в них до того, что она крыса, она станет мыслящей крысой, страдающей крысой, но крысой быть не перестанет. Это я вам точно говорю. Сколько мы уже заседаем?

– Минут двадцать, – сказала женщина с грудью.

– Нет, лет. Двести? Триста?

– 283, – ответила та же женщина с великой точностью.

– Знаете, – вдруг сказал председатель доверчиво и просто, – мне кажется, что я занимался этим еще очень давно… ну, тогда. Впрочем, какая разница. У кого еще что есть?

Подняла руку черноволосая угловатая девушка с челкой, падающей на глаза и мешающей смотреть куда бы то ни было. Она наполовину встала и суховато начала:

В мокром асфальте отражается свет фонарей,
ранние люди робко глядят из окон и дверей.
Судя по всему, надвигается новое утро,
стало быть, жизнь продолжается как будто.
Почка тополя из себя изрыгает лист,
ветер в листьях складывается в свист,
свист ветра отражается в моём ухе,
почему не в духе? Я вполне себе в духе.
Я иду, как шагающий тополь, по утренней мостовой,
как непогасший фонарь в луже, я любуюсь собой,
я полна до краев москвой, как чаша,
Маша, да не ваша, и от этого только милее и краше.
В небе перегруппировываются облака –
не скажу, что их двигает чья-то рука.
Люди понемногу бредут в пельменную –
не скажу, что это сильно заботит Вселенную.
Едва завязавшийся день знает свой окончательный вид.
Буква «А», встав на цыпочки, видит весь алфавит.
Не забудь поставить точку в конце,
увидимся в Саду на Садовом кольце.

Стихотворение кончилось – и Фил, вцепившись пальцами в рукава своих спутников, повлек их к выходу из зала. Кратко кивнув от дверей председателю и вообще, компания выплеснулась в москву.

– Не хочу слушать, как они это обсудят, – пояснил Фил свой порыв.

– А что, – попробовал уточнить Кузьмич, – оно, на ваш взгляд, слишком плохо или слишком хорошо?

– Да нет, просто не хочу. Давайте пообедаем.

Они нашли милое кафе неподалеку и пообедали с энтузиазмом, аппетитом, удовольствием и даже, кажется, с каким-то зачаточным смыслом.

 

19. Зенон, Верста, Михаил Палыч

Зенон и Михаил Палыч прогуливались чудесным центральным парком. Вокруг деликатно голубели небольшие пруды с изящными каноэ, белели беседки и гроты, шелестели липы и тополя.

– …единственно любовь! – пылко говорил Зенон. – Она фокусирует жизнь, и в ней обретается смысл. Я не могу его связно изложить, но он… он…

Михаил Палыч вежливо слушал, не прерывая Зенона, хотя, может быть, вежливее было бы прервать…

– Зенон, может быть, по мороженому?

– Давайте.

Они уселись в небольшом кафе на берегу пруда, под тенью огромного фиолетового зонта. Гарсон доставил им вазочки с тремя разноцветными шариками мороженого в каждой. Вкус у них был изумительный.

– Замечаете, что в центральном слое немного теплее, чем в слое фастфудов? – спросил МП, облизывая между тем ложечку.

Зенон высунулся из-под зонта и обратил щеку к солнцу.

– Да, пожалуй. А скажите, здесь всегда был парк?

Михаил Палыч прикрыл глаза, припоминая, и забарабанил пальцами по краешку стола.

– Нет, – изрек он наконец, – никакого парка не было. – Он встал и посмотрел вдаль, приложив ко лбу ладонь козырьком. – Во-он те дома – видите?

Зенон всмотрелся в горизонт.

– Вроде бы…

– Ну да. Вон те дома были непосредственно вон там, сзади, в начале парка. А парка никакого не было. Его вставили сюда. Знаете, как копипастом. Вообразили и вставили. Один специалист по городским пространствам объяснял мне технику – и я вроде бы даже понял, да запамятовал, извините уж недотепу.

– Есть такие техники, – обобщил Зенон.

Оба доели мороженое и пошли дальше. В парке туда и сюда ходили люди в светлых праздничных одеждах, группами и парами. Одиночек не наблюдалось. В центральном слое люди привечали друг друга. Можно сказать и так: люди не утомляли людей.

Зенон и Михаил Палыч выбрали тенистую аллею и двинулись дальше – ориентировочно в том же направлении, куда шли. Слева расположилась роща – и ей не было видно конца. Справа – пруд… нет, пожалуй, не пруд, а целое озеро, потому что дальний берег едва угадывался в пляшущем воздухе вечного лета. Озеру предстоял образцовый песчаный пляж, умеренно усеянный людьми. Мужчины здесь были в плавках, женщины – в купальниках. Тела – немного утомительно идеальные, словно слепленные по одним и тем же лекалам. Возможно, кому-то хотелось быть толстым, дряблым или рахитичным, но из вежливости он не раздражал зрительный мир остальных и заказывал себе тело общего положения. Или, по крайней мере, не таскался на пляж в светлое время суток.

– Искупнемся? – предложил Михаил Палыч.

– Почему нет?

Мужчины разделись и оказались в плавках (ну не было в гостиничных гардеробах семейных трусов). Михаил Палыч целиком и полностью вписался в центральный атлетический стандарт – что, впрочем, неудивительно, потому что он (как оказалось) и был из центра. Зенон – на грани. Он был низковат, лысоват, тощеват, но с намечающимся контуром живота, да и как-то вообще. Но (заметим еще раз) не вызывающе, а так, на грани.

Мужчины вошли в воду – прозрачную и мягко освежающую – и поплыли. Зенон попробовал что-то сказать, но поймал воду ртом и фыркнул. Михаил Палыч обернулся к нему все с той же мягкой улыбкой.

– Что?

– Потрясающая женщина!

– Марина Игоревна? Не сомневаюсь.

Зенон нырнул от избытка чувств – и вынырнул далеко не сразу и с довольно круглыми глазами.

– А здесь, знаете ли, глубоко! Я даже не донырнул до дна.

– Это условная глубина. Просто набранная на клавиатуре.

– Но она реальна!

– Кто бы спорил. Ну… вы видели 3D-принтер?

– Конечно. Забавная вещь.

– Задаете на клавишах параметры – а он делает всамделишные штуки. Здесь примерно тот же принцип.

– 3D-бульдозер?

– Нет. Здесь любопытная смесь реальности и условности.

– Ну, короче, вода настоящая?

– Да, вполне.

– А глубина?

– До определенной цифры. Дальше повтор впечатления. Ладно, я вам потом поясню. Поплыли назад?

– Да, – согласился Зенон с облегчением.

Не то чтобы он плохо плавал, совсем неплохо, но пора и назад. А то вдруг собьется дыхание.

Мужчины вышли на берег. Специальный пляжный гарсон поднес им большие махровые полотенца. Кудрявый малый, предпочитающий дизайн средних лет, улыбнулся и сказал:

– Чудесная водичка.

– Да, – охотно согласились Зенон и Михаил Палыч практически в один голос. Зенону пришло в голову уточнить, а бывает ли здесь иначе, но в последний момент он отфильтровал этот вопрос как неделикатный. Ну, допустим, не бывает. Но надо учиться радоваться оптимальной температуре воды, даже если она не меняется.

Вытершись насухо, путешественники оделись и продолжили путь. Свернув немного налево, они вырулили на центральную аллею. Она была буквально усеяна разнообразными фонтанами из скульптурных групп. Кого только не было тут! И резвящиеся дельфины, и печальные наяды, и равнодушные нимфы, и холодные музы. И, естественно, девушка с веслом под руку с мужчиной с какой-то трудолюбивой байдой на плече. У дельфина вода хлестала прямо изо рта, у наяд – из разбитого сосуда. Остальные группы не были сюжетно привязаны к водоподаче. Они обрамляли фонтан, который был сам по себе. Статуи были белые, но с характерной зеленоватой патиной времени.

Люди, неторопливо двигаясь туда и сюда, вполголоса говорили – и отнюдь не о жрачке. Это вам не Дорогомилово. Они обсуждали науки, искусства и общую картину мироздания. От встречных прохожих Зенону и МП перепадали лишь отдельные фразы, мало говорящие о целом, но, тщательно организовав темп ходьбы, товарищи смогли насладиться парой фрагментов разговоров попутчиков.

Вот, например, мужчина средних лет назидательно вещал юной барышне:

– …искусство очерчивает ареал своей невозможности. Музыка бессильно апеллирует к зрению, балет есть бессвязная речь. Что же до книги, то беда автора, когда мы видим буквы. Вся штука в том, что мы должны увидеть что-то сквозь них, услышать шум ветра, почувствовать брызги воды на своих щеках. Искусство тщится суметь то, что оно не может: то, что может, оно откидывает назад через плечо, доверяя простому ремеслу. И потому…

Тут Зенон и МП из вежливости отклеились от пары и ускорились, обгоняя ее.

– Оно, может быть, и верно, – задумчиво произнес Зенон, – только хватит ли этого на каких-нибудь сто-двести лет? По-моему, выговоришься за полчаса – а дальше?

– Дальше детали, – белозубо улыбнулся Михаил Палыч. – Утопить общее в частном.

– Ну, может быть… А дальше?

– Обобщать!

– Как-то вы знаете ответы на все вопросы.

– Ответы знаю, но смысла не нахожу. Любопытно, что я вообще подумал о другом.

– О чем же, если не секрет?

– Да о том, что вот эти импозантные седые виски, залысины, очки, чуть сутуловатая спина – и, с другой стороны, распахнутые глазенки, подростковые коленки – это же всё дизайн! На самом деле очень может статься, что эта юная гимназистка лет на сто старше своего ментора. Как выглядят они на самом деле? Бог весть…

– Мы лишь заключаем, – заключил Зенон, немного подумав, – что ей, при всей возможной ее опытности, просто нравится слушать, а ему – вещать.

– Только это, – эхом отозвался Михаил Палыч.

Впереди висели те же здания, не став ни на метр ближе.

– Знаете что, Михаил Палыч, – сказал вдруг Зенон обеспокоенно, – пойдемте назад. – И добавил смущенно: – Я соскучился.

Зенон повернул на 180 градусов, ожидая своего спутника, но тот пошарил глазами по сторонам и уверенно двинулся куда-то вбок.

– Пойдемте, пойдемте!

Зенон пожал плечами и пошел за МП. И буквально через десяток метров оказался у входа в парк.

– Но как же так? – спросил он Михаила Палыча. – Мы же довольно долго шли довольно прямо.

– Условные пространства имеют свои преимущества, – отвечал тот. – Всегда есть короткий выход.

Зенону отчего-то показалось, что в последней фразе МП шевельнулся смысл, превосходящий узкую ситуацию. Если бы Зенон имел привычку носить с собой блокнотик, он записал бы туда: «Всегда есть короткий выход».

Но такой привычки он не имел, и скоро всё его существо заполнили мысли о Марине Игоревне, о предстоящей встрече, о юности, о нежности, о страсти. Счастье любви под вечно голубым небом центрального слоя… а знаете, никакое сказуемое здесь не нужно, потому что оно внесет инфекцию времени, а зачем она нам? Зенон спешил к отелю, и уже видел в окне, за легкой шторой, невыносимо родной длинный силуэт, и, короче, благослови Бог любовь…

 

20. Магеллан, отец Алексей, Девочка-Песня

Вдали сверху вниз били несколько снопов света. Шарик потрусил туда, остальные – за ним. Приблизившись к объекту, путешественники обнаружили огромное пространство за внушительным забором, отороченным по верху колючей проволокой. Правда, надо заметить, что гигантские ворота были распахнуты настежь, да и в дальнейшем заборе отсутствовали отдельные секции и целые длинные пролеты. Склад (а это, разумеется, был склад) напоминал голого человека, пытающегося прикрыть наготу небольшими лоскутками ткани. Конечно – с переменным успехом.

– Сумерки, – сказал пес плотоядно, – лучшее время для ограбления склада.

– А разве здесь не всегда сумерки? – спросила Марина-Песня.

– Я пошутил, – ответил Шарик.

– А-а.

Компания вступила на территорию склада. Свет мощных прожекторов значительно облегчал мероприятие.

– Слава Богу, – сказал пес.

– Что имеешь в виду? – спросил Магеллан. – Ты разобрался, чего именно это склад?

– Наоборот. Я разобрался, что это склад различных товаров. Иногда проберешься на склад, а это миллиард поддонов. И что прикажете делать? В лучшем случае, утащишь один поддон, а потом ломаешь голову, как его применить.

Не все присутствующие хорошо понимали смысл слова «поддон», но это был явно не предмет первой необходимости.

– А здесь мы можем отовариться? – деловым тоном спросила Марина.

Этот вопрос вызвал у Шарика приступ смеха. Пес упал на спину и, хохоча по-человечески, азартно повалялся на пыльном асфальте. Эта картина, в свою очередь, насмешила остальных.

– Видимо, здесь не говорят «отовариться», – предположил Магеллан, отсмеявшись. – Это регионализм слоя супермаркетов. А здесь, насколько я предполагаю, грабят или тащат. Да, Шарик?

Пес вскочил на лапы, кивнул и потрусил к одному из ангаров…

…Выходили они через два часа. На спинах Магеллана и отца Алексея красовались огромные рюкзаки (кстати, из 8-го ангара, если кому-то интересно). А в рюкзаках чего только не было. И хаванина (так здесь называли еду), и теплая одежда, и штопоры, и консервные ножи, и… и… всего не перечислить.

– Теперь надо найти беседку и со вкусом покушать, – важно сказал пес.

Сказано – сделано. Они обнаружили беседку со столом в каком-то полутемном дворе и не спеша разложили добычу. Марина нарезала бутерброды, отец Алексей довольно ловко (руки помнят!) вскрыл консервным ножом консервные же банки тушенки, сгущенки и много чего еще. Разлили по железным кружкам пиво, лимонад и холодный чай. Было прохладно и чуть сыровато. Вдали чирикали птицы. В небесах сквозь рваные тучи продиралась хмурая луна.

– Хорошо, – выдохнул отец Алексей – и уточнил: – Как хорошо!

– Да, – сказал Магеллан без улыбки и добавил: – И, кажется, смысла стало больше.

Марина кивнула.

– Естественно, – поддержал остальных пес, управившись с бутербродом. – Мы потрудились, пограбили – теперь и усталость есть, и аппетит. А если праздно шататься от кафе до кафе, так и захандрить недолго. А какой тут воздух!

Воздух и на самом деле был волшебный.

– Шарик, – спросил между делом Магеллан, – а где тут МКАД?

– Видишь дом? – сварливо спросил в ответ киборг-пес, указывая между тем лапой на близстоящую многоэтажку. Магеллан кивнул. – Так вот – подымись на последний этаж, открой окошко и сигани вниз. И будет тебе мкад.

– Это понятно, – рассудительно сказал Магеллан. – И всё же?

– Ну… – пес без удовольствия поднял морду и соотнесся с картой местности, – ну… вон там. И что?

– Да нет, – ответил Магеллан, – почти ничего. Просто мне кажется, что смысл именно нашей экспедиции заключен в движении к окраине. По-моему, с каждым километром отпадает лишнее, бессмысленное, наносное – и можно надеется, что в итоге останется смысл.

– Это просто экзистенциализм, – свысока ответил пес. – Ясно, что чем ближе гибель, тем интенсивнее поиск. Но интенсивность отнюдь не гарантирует успех.

– Все-таки ты больше киборг, чем пес, – заметил Магеллан. – Больно умничаешь. Кто считает, что движение к окраине плодотворно?

Марина и отец Алексей синхронно подняли руки.

– Ты с нами? – спросил Магеллан пса.

– Друзей не оставляют в опасности, – ответил пес. – Ну, погибну… А если нет, будет, что рассказать какой-нибудь разумной сосне.

– Вот и отлично, – заключил Магеллан обыденно. – А как у вас тут принято спать?

– Как, думаю, и везде. В квартирах.

Товарищи нашли пустую квартиру и прекрасно отдохнули. Сумерки по ту сторону сна можно было счесть утром.

 

21. Фил, Люся, Кузьмич

Это была довольно консервативная местность, преобладали в ней здания ХХ-ХХI вв. Странники пересекли проспект Мира, оставили позади и слева ряд гигантских культовых сооружений, перешли Олимпийский проспект и углубились в небольшой сквер с продолговатым прудом. Люся улыбалась. Несмотря на отдельные досадные происшествия, экспедиция все еще воспринималась ею как большая прогулка. Любимый мужчина был рядом. Создавалось впечатление, что эта просто и правильно устроенная женщина искала смысл скорее за компанию и вдобавок к уже обретенному. Как, бывает, умный грибник ходит по рощице уже с полной корзиной и вновь найденные грибы не срезает сам, а показывает товарищам.

Что же до Кузьмича, к нему возвращалась понемногу та лютая неудовлетворенность, тот самый мятежный настрой, который так некстати сбил красно-черный состав. Если бы мы с вами неточно помнили, кто инициировал все мероприятие, мы скорее заподозрили бы в этом Кузьмича, нежели миролюбивого отца Алексея. Дед шагал без улыбки. Видимое отсутствие смысла вокруг его явно угнетало.

А Фил… не пойму я этого Фила. Вроде бы много знает о жизни – ну, конечно, до Михаила Палыча ему в этом отношении далеко, но всё же. Но ищет он смысл со всей целеустремленностью или разделяет ту вечно модную идею, что смысл-де жизни в самом ее течении, – Бог весть.

Вот, к примеру, продолговатый пруд с павильоном в одном из торцов. И пруд, и павильон умеренно радуют глаз. Никакого более смысла в них нет. Пруд, возможно, вырыли люди – а может быть, соорудил непосредственно Господь. Насчет павильона, в общем, сомнений нет. Но кто бы это ни делал – неужели цель была в том, чтобы лишь немного радовать глаз случайного прохожего? Стоило ли это реальных усилий – прибитых досок, вставленных стекол и тому подобных физических действий? А ведь время постепенно размывает и эту постановку вопроса. Теперь, наверное, водрузить куда-либо такой павильон не сложнее, чем поставить смайлик в воздушном письме. Соберутся киборги с дизайном крана, экскаватора и гвоздевтыкателя, чья подвижная психика устроена так, что работать им комфортнее, чем не работать… И по итогам деятельности трудно судить о ее смысле.

Кто это думает – Фил или я? Наверное, всё же я. Фил больше думает о Люсе – чтобы ее не продуло щемительным ветерком от воды. Фил снимает бархатную куртку и накидывает на плечи Люси. Та улыбается.

– Топаем и топаем, – разверз уста Кузьмич, – а смысла нет и нет. Наши друзья по две стороны, наверное, уже обнаружили тонны смысла. А это какой-то бессмысленный пояс. Нет, поймите меня правильно – симпатичный, удобный, красивый, но бессмысленный.

– Что-то подсказывает мне, – отозвался Фил, – что не в поясе дело. Как ни крути, сама по себе реальность, без наблюдателя, в лучшем случае как-то устроена, но не осмыслена. Мы можем задаваться вопросом «как» – и мир иногда дарит нам ответы. Но вопроса «зачем» он попросту не понимает. Ну… если максимально просто, мир – движение масс. Воздушных, водяных, автомобильных, молекулярных, человеческих – неважно. Пока элемент массы движется бок о бок с соседями, вопрос «зачем» не стоит. Вот когда он выпал, потерял темп, отчего-то задумался глубоко и неконструктивно – да, он нуждается в смысле. Потому что нуждается в поводе вернуться к бодрому упорядоченному движению. И понятно, что ни клочок воздуха, ни горсть воды выпасть не могут. Только человек. Поэтому нет смысла вне человека – не потому что мир вокруг глуп и не дорос до смысла. Наоборот – потому что мир вокруг не сбоит – и не нуждается в походной аптечке. И точно так же мы не можем найти смысл в других людях – бодрых и не выпавших, потому что они не нуждаются в смысле и, стало быть, его не несут. Только аутсайдеры ищут смысл – и они же, возможно, содержат и выделяют его. И мир для них – да что там! для нас с вами – лишь гигантское зеркало. Поэтому, Николай Геннадьевич, слой заведомо неважен.

Люся остановилась и посмотрела на Фила с глубочайшим уважением.

– Фил! Как жаль, что ты всё это сказал просто в воздух, а не записал слово за словом. У меня просто дух захватывало от того, насколько это верно и точно.

– Спасибо, Люсечка.

– У меня для вас, Люся, две новости, – угрюмо сказал Кузьмич, – хорошая и плохая. Хорошая – из области технологий. Ваш любимый мужчина произнес этот монолог, двигаясь под вон тем фонарем. Он хоть и не горит, но на всякий случай записывает и картинку, и звук. И если ваши восторги не увянут в ближайшие пять минут, можете поискать киборга с любым дизайном или даже просто постучать по фонарю – и получите вашу концентрированную мудрость на любом удобном носителе.

Кузьмич перевел дух и специфично пожевал щеками.

– Вторая новость, – ровно и вежливо предположил Фил, – в том, что это всё туфта?

Кузьмич слегка развел ладонями, как бы показывая: вы сами сказали.

– Свод банальностей и общих мест, – продолжил Фил.

– …и некорректных предположений, – подхватил Кузьмич. – Чего только стоит ваш опорный тезис – что кто не нуждается в смысле, тот его и не несет. Не ищет – да. Но… посудите сами, голубчик, водопровод не нуждается в воде, но превосходно ее несет. Ветер не нуждается в прохладе…

Фил поднял ладонь, признавая ошибку.

– Да, пожалуй, вы правы. Что ж, поищем смыслопровод.

 

22. Зенон, Верста, Михаил Палыч

Из ванной комнаты доносилось журчание воды. Зенон лежал, распластавшись на кровати, как будто хотел вытянуться изо всех сил – и наконец достать ногами до противоположного конца. Он прикрыл от блаженства глаза. Ему показалось в какой-то момент, что вода отчего-то журчит ритмично. Он прислушался… – и ему показалось, что он слышит слова. И новые не сеют… Бог мой! Возможно, это и есть Смысл, непосредственно посланный свыше.

И новые не сеют

Да! Ведь праведные в поте лица зарабатывают свой хлеб. Это сказано в Этом… как его, ну, в общем, все поняли. С другой стороны, птицы Божьи не сеют и не жнут, а сыты бывают. А вот новые – то есть мы – не сеют и не жнут. Но как птицы Божьи или как грешные тунеядцы? – вот ведь вопрос.

И новые не сеют

Но на то он и смысл, чтобы вертеться в мозгу и порождать скорее вопросы, нежели ответы. И уж коли так вышло…

Тут кто-то довольно бесцеремонно ткнул Зенона пальцем в плечо.

– Марина, ты что, – пробормотал Зенон, не открывая глаз и немного уворачиваясь. – Сейчас, сейчас.

Он распахнул глаза, ожидая увидеть Марину, – и не увидел никого. Потом, урезав масштаб ожиданий, обратил внимание на колеблющееся в воздухе лицо.

– Что ты себе позволяешь?! – возмутился Зенон. – Чего сразу пальцем? Можно ведь было и позвать.

– Я звал, – виновато оправдался напоминатель и, напоминая, произнес пару раз грустно и мелодично:

Зиновий Моисеич…

Зиновий Моисеич…

– Ты хочешь сказать, что моя лекция через сутки?

– Нет. Это я хотел сказать 23 с небольшим часа назад. Собственно, я и сказал, но вы были заняты, ответили «да-да» и отмахнулись рукой.

– То есть…

– Да, именно. Через 38 минут.

– Хорошо! Черт тебя возьми! Подожди за дверью, пока я оденусь.

– Не хотелось бы вступать в спор, но в мои обязанности входит подать вам подобающую одежду.

– И как ты будешь ее подавать? Пальцем?

– Вы угадали.

Зенон слегка застонал. В это время открылась дверь ванной, и оттуда вышла Марина в полотенце на бедрах. Зенон все время боялся, что она ударится о люстру головой, но она каждый раз уворачивалась.

– Всё валяешься? – спросила Марина. – О! Привет! А это еще кто?

– Марина, оденься, – жалобно попросил Зенон.

– Сам оденься. А эти конструкции вне наших половых страданий. Хотя… припоминаю: лишены функций, но в гендерном отношении…

– У меня есть палец, – не к месту похвастался напоминатель.

– Чудесно! – нервно отреагировал Зенон. – Не мог бы ты этим самым пальцем подать мне соответствующую одежду?

Через две с половиной минуты Зенон выходил из двери номера. Соответствующая одежда, к его удивлению, напоминала элитный розовый халат. Рядом в воздухе трепетал и плыл напоминатель. Палец опять куда-то делся. Зенон автоматически свернул направо, но напоминатель поплыл в другую сторону, к слепому аппендиксу коридора. Зенон, пожав плечами, последовал за ним.

Напоминатель толкнул лбом предпоследнюю дверь слева – с виду, обычную дверь номера, но без номера на двери. За ней открылся небольшой коридор, уваленный пушистым ковром и ненавязчиво забиравший вверх.

– Всегда найдется короткий выход, – назидательно сказал напоминатель.

Стены понемногу раздвинулись – и они оказались в огромном тоннеле с движущейся дорожкой посередине. Вокруг сновали серьезные люди с чемоданами на колесиках. Это был очевидный (по фильмам) межгалактический портал. Зенон, разинув рот, смотрел по сторонам. Между тем, вот они вступили на ажурный мост через ручей. В ручье мелькнул живой дельфин – вероятно, киборг.

– Мы выйдем на улицу? – спросил Зенон напоминателя.

– А смысл? – спросил тот в ответ.

Товарищи остановились около высокой белоснежной двери с золоченой ручкой. Напоминатель почтительно уступил Зенону право повернуть ручку.

Мгновение – и новоявленный лектор шагнул в зал. Зал был огромен, как москва, и весь заполнен оживленно переговаривающимися людьми. Их были тысячи и тысячи.

– Идите к кафедре, – шепнул напоминатель, – там есть Специальный Лекционный Помощник. Он поможет.

И растаял в воздухе.

Зенон долго-долго шел вперед – и вот, наконец, увидел вдали кафедру. Заспешив, он достиг ее – и обернулся к залу.

Перед ним был навскидку миллион лиц и два миллиона глаз. И он отразился в каждом глазу. Тут что-то легло на его плечо. Зенон оглянулся – и отшатнулся: перед ним стояла гигантская женщина в бикини.

– Ты кто? – спросил Зенон, помаленьку теряя сознание.

– Я Специальный Лекционный Помощник.

– А почему в таком виде?

– Ну… никто кроме вас меня все равно не видит. Поэтому я принимаю форму, любезную взгляду лектора.

– А с чего вы взяли… Ах да. Ну да. Слушай, я не люблю вообще огромных женщин. Я люблю одну.

– Нет базара. Какую форму мне принять, чтобы вам было комфортно?

– Слушай, прими свою, если она есть.

– Она есть, но она отвратительна.

– Давай рискнем.

СЛП принял свою природную форму.

– Да… действительно. Ну… ну… давай котом.

СЛП принял форму кота.

– Наверное, уже пора начинать? Люди ждут?

– Не волнуйтесь. Мы в условном временном пузыре. Как будете готовы, шагните к микрофону и начинайте. Если понадобится иллюстративный материал, обращайтесь ко мне.

СЛП, войдя в роль кота, начал умываться лапкой. Зенон поколебался, вздохнул, шагнул вперед, взял в руку микрофон и начал:

 

23. Магеллан, отец Алексей, Девочка-Песня

На улице, по которой шла экспедиция, не было ничего. Эта сентенция, наверное, может удивить любезного читателя: ведь если нет вообще ничего, как мы выделим улицу из ландшафта? Ну хорошо! было подобие мостовой и подобие тротуара, то есть плохой неровный асфальт слегка менял высоту, и вдоль тротуара по обеим сторонам и не в стык располагались кое-какие строения. Однако – не жилые дома, не офисы, не склады и вообще не что-либо, имеющее отношение к человеческой жизни. Вот, например, кирпичный куб без окон и дверей. Из щелей между кирпичами лезут пучки бесцветной травы, создавая общее впечатление небритости. Или вон та коренастая структура, которую и описать быстро нельзя.

– Что это? – спросил Магеллан пса, указав головой направо.

– Не помню. Кажется, элеватор.

И так это было сказано, что никому не пришло в голову уточнить значение этого гордого слова. Элеватор – и элеватор. Нет, именно – кажется, элеватор. Сумерки слегка сгустились, и теперь всё вокруг представало нечетким, слегка плывущим по контуру, неясного назначения и дизайна. Магеллан догадался: не представало, а и было таким. Полумрак лишь обрамлял мерцающую реальность окраины.

Вдруг Шарик остановился, и шерсть на нем поднялась дыбом. Люди тоже встали и всмотрелись вперед. Их глаза изначально были слабее, чем у киборга-пса, да еще и не заточены под слабую освещенность. Поэтому вот что они увидели – несколько смутных фигур вдалеке.

Что бы это ни было – пусть опасность, пусть даже потенциальная смерть – сперва надо было приблизиться и уточнить. Что люди и сделали. Шарик с очевидностью метался между двух страхов: он боялся и приближаться к фигурам, и оставаться один. В итоге он мелко трусил, приотстав. И вот не выдержал:

– Стойте.

Люди встали и присмотрелись. Тут отец Алексей кстати вспомнил, что приобрел на складе мощный фонарь. Он достал фонарь из рюкзака, энергично поработал ладонью (так фонарь получал свою порцию электричества) – и засветил вперед. И что же увидели путешественники? Да ничего особенного – стайку из 6-7 собак, примерно таких же, как и Шарик. Все рассмеялись.

– Пуганая собака куста боится, – вспомнил Магеллан одну из старых пословиц. – Пойдем, старичок, поболтаем, соотнесемся.

– Вы не понимаете, – пробормотал пес.

Его челюсти (как и всё остальное) била крупная дрожь, поэтому слова выходили нечеткими, на грани лая. Магеллан вгляделся и вдумался.

– Погоди. Не хочешь же ты сказать, что это…

Пес судорожно кивнул.

– Настоящие псы? – завершила фразу Марина.

– Да, – отрывисто сказал Магеллан.

– Ну и что такого? – спросил отец Алексей. – Кажется, они не агрессивны.

– Вы не понимаете, – трудноразборчиво пролаял Шарик. – Это твари без сознания и без языка. Внутри их недоразвитых мозгов не решения, а инстинкты. Они в одной и той же ситуации могут вести себя по-разному.

Последняя фраза, довольно невинная по человеческим меркам, в устах киборга звучала как окончательный приговор.

– Кто за то, – очень спокойно спросил Магеллан, – чтобы совершенно размеренно, не сбивая шага, будто так и надо, пройти мимо них, а то и сквозь них?

Взметнулись две человечьи руки.

– А если они бросятся? – спросил киборг-пес, но уже более внятно. Общее спокойствие передалось и ему.

– Отобьемся, – ответил Магеллан очень уверенно.

Все пошли вперед. Шарик на всякий случай держался между людей и от волнения говорил, но, надо сказать, всё четче и четче:

– Вы не представляете, какой это ужас, когда пытаешься соотнестись с кем-то – и вдруг проваливаешься в вязкую трясину. По ту сторону ничего нет.

– Это бывало с каждым человеком, – твердо ответил отец Алексей.

– А с женщиной – особенно, – добавила Марина.

Несколько шагов все молчали.

– Их никто не клонировал, – продолжил киборг-пес. – Они живородящие!

На это обвинение люди ответили молчанием. А что было у них в головах – Бог весть. Между тем, экспедиция уже вплотную приблизилась к собачьей стае.

– Вы-то что, – опять раскрыл пасть Шарик. – Начнем с того, что вы для них – смутный образ хозяина, а я для них – смутный образ шпиона, ряженого или чужого. Да и по эволюционной шкале Дарвина-Хойта вы ушли от них на 72 позиции, а я – на 97.

Эти 97 позиций вызвали у людей непроизвольный смех – так они и прошли мимо настоящих собак – смеясь. Собаки не шелохнулись, одна лишь повела ухом, другая завиляла хвостом.

 

24. Фил, Люся, Кузьмич

Когда впереди уже забрезжил выход из парка, Люся села на скамеечку. Мужчины, думая, что она просто слегка устала, присели рядом с ней, точнее, Фил рядом с ней, а Кузьмич – рядом с Филом. Немного посидели, глядя прямо перед собой, как будто позируя невидимому фотографу. Потом ресурс сидения перпендикулярно скамейке с очевидностью исчерпался.

– Ну что, пошли? – спросил Кузьмич, привстав.

– А куда? – спросила Люся.

– Как куда? Дальше. Не назад же.

– А смысл?

– Ну… – замялся Кузьмич. – Там и поищем.

– Где «там»? – спросила Люся с, в общем-то, не свойственной ей склочностью. – Там (она ткнула рукой вперед и немного влево)? Или там (немного вправо)?

– Ну…

– Выработайте план, тогда я пойду.

Кузьмич вопросительно посмотрел на Фила – тот пожал плечами.

– Ну, Николай Геннадьевич, Люся по-своему права…

Кузьмич развел руками совершенно под стать тому, как Фил только что пожал плечами.

– Да она со всех сторон права! Конечно, лучше бы знать, где искать, вот только мы не знаем.

– Давайте подумаем, – вынужденно начал думать вслух Фил, – если бы мы искали что-то попроще, например, столовую – ну, или литературную студию, и не хотели шарить по району вслепую, что бы мы сделали?

На эту задорную подсказку никто не отозвался, и Фил волей-неволей продолжил сам:

– …спросили бы у местного населения.

– Но позвольте, – угрюмо сказал Кузьмич, – я ведь еще утром так и сделал. И помните, что мне ответил этот деятель в шляпе? «Вам покушать?»

– Ну что ж, – рассудительно заключил Фил, – никто и не обещал нам, что первый встречный так прямо и сообщит, в чем смысл.

– А про десятого встречного обещал?

– Ну, это, извините, демагогия. В конце концов, мы ничем не рискуем.

– 20, – произнес Кузьмич с мрачной окончательностью.

– Что 20? – недопонял Фил.

– 20 человек опрашиваем и при нулевом результате тупо идем дальше, как шли.

– Я согласен, – быстро сказал Фил. – А ты, Люся?

– Допустим, – сказала Люся бесцветно.

Тут кстати в конце зеленой аллеи показался первый человек. Поравнявшись с нашими путешественниками, он приветливо кивнул. Это был (ну, в отношении дизайна) довольно молодой парень в клетчатой рубашке и джинсах, без особых примет.

– Извините, – сказал Фил, – у вас найдется минутка?

– Конечно. – Парень встал, как лист перед травой.

– Мы, – начал Фил сравнительно издалека, – жители Елохова. Это вон там.

– Я знаю. У меня двести лет назад был друг из Лефортова.

– Ну вот и отлично. Мы жили себе, жили – ну, ели, спали…

– Понятно.

– Да, понятно. А потом как-то… не знаю даже – почувствовали, что ли, неудовлетворенность, какую-то недостаточность… можно сказать, психическую и моральную усталость…

– Очень понятно.

– …которую истолковали как недостаток смысла. Здесь, сами понимаете, гипотеза. Может быть, не хватало какого-то регионального микроэлемента в еде – вот и возник дискомфорт, который можно трактовать так или иначе.

Парень покачал головой.

– Знаете ли, если этот дискомфорт возник только у трех людей на район и то далеко не сразу, не стоит грешить на рацион.

– Ну… да. Мы тоже так думаем. Нас, если говорить точно, девять. Просто три тройки. Но острый дискомфорт возник скорее у одного, однако он сумел сообщить его остальным.

Парень кивнул, всем своим видом показывая: ситуация ясна, а в чем вопрос?

– И вот, – с некоторым усилием заключил Фил, – не знаете ли вы, где бы здесь поискать смысл?

Парень невесело усмехнулся.

– Где поискать или где найти?

– Лучше бы найти, – отозвался Кузьмич.

– Кабы знать, – ответил местный житель просто. – Ну… посудите сами. Работать без нужды, просто ради работы как-то смешно. Любить и дружить никто никому не запрещает, вот вы, например, вполне дружите, да и любви, по-моему, открыты, если я ничего не путаю.

Фил и Люся кивнули.

– Но вам этого мало. Нужно что-то еще. Цель… скажем. Но цели либо достигнешь, либо не достигнешь, что в любом случае обессмысливает процесс. У наших предков впереди маячила смерть, поэтому возникали своего рода гонки, и азарт этих гонок, возможно, и назывался смыслом. Но когда вечность впереди, всё рано или поздно прискучит. И эта грядущая скука так очевидна с самого начала, что отравляет нас с первой же минуты. Вам надо было пересечь несколько районов, чтобы это услышать? Для меня это так же ясно, как этот пруд.

– И как же вы спасаетесь от скуки? – живо спросил Кузьмич.

– Да никак особенно…

Парень вежливо попрощался и ушел. Пруд, павильон и низковато висящее небо образовывали как бы комнату, из которой постепенно выкачивали воздух. Кузьмич как-то крупно почесал в затылке и изрек:

– Кажется, мы в аду.

– Ну, – с обтекаемой интонацией ответил Фил, – не будем так уж сгущать. Во всяком случае, мы там же, где были десять минут назад.

– Получается, – прошептала Люся, – что смысл в смерти.

– Конечно же, нет, – сказал Фил терпеливо. – Смысл исконно был в борьбе со смертью – ну, или, как сказал этот юный друг философии, в гонке. Ну, допустим, мы выиграли эту гонку. Стало быть, надо продолжать делать то же, что и раньше, но без этой лихорадочности.

– Сто пятьдесят лет улучшать одно и то же посредственное стихотворение, – хмыкнул Кузьмич.

– Я что-то не пойму, Николай Геннадьевич, кого из нас вы поддерживаете.

– Да никого из вас я не поддерживаю. У вашей жены депрессия, вы ее утешаете. А я думаю о смысле.

– Смысл в смерти, – повторила Люся с большой сосредоточенностью, глядя прямо перед собой как бы в невидимый фокус. – Умирая, мы обретаем право впустить в мир кого-то вместо себя, передать эстафету.

– Имеете в виду клонирование? – осклабился Кузьмич. – Люся, не смешите меня. Это… это все равно, что прочитать до дыр какой-нибудь текстик, не найти там ни грамма смысла, а потом отксерить и начать искать смысл в ксерокопии.

– Я не говорила о клонировании.

Фил угрюмо молчал, рисуя случайным прутиком узоры на асфальте. Возможно, если бы асфальт был пыльным, узоры бы на нем обозначились и даже обрели какой-то минимальный смысл, но асфальт был тщательно умыт специальными киборгами.

– А! – не сразу догадался Кузьмич. – Вы о живорождении. Я могу быть вполне откровенен?

– Можете.

– Так вот, Люся, думаю, у вас нет матки. А если есть, то она стерильна. Примерно то же относится к Филу. Скорее всего, каждый его сперматозоид развинчен, обезврежен и свинчен обратно.

– Вы уверены в этом? – подал голос Фил.

Кузьмич честно подумал.

– Нет. Но я ни разу не слышал даже о намеке на беременность. Так как секс не запрещен, а противозачаточные средства нам не встречаются, значит, мы сами противозачаточны. Это логика, а логика неумолима.

– А может быть, – сказал Фил задумчиво, – это какой-то маленький предохранитель внутри, который надо просто перещелкнуть.

– И как вы себе это представляете?

– Ну… если он в мозгу, надо просто сильно захотеть.

– Если бы всё было так просто, это бы уже сделали.

– А если нет? – подняла голову Люся. – Вот обойти москву по слою фастфудов, скажем прямо, не так уж и сложно. Иди себе и иди. А до Магеллана что-то никто этого не сделал.

– Я же вам не враг, – сказал Кузьмич. – Думайте, ищите способ. И я подумаю.

Тем временем мимо скамейки прошла местная женщина в дизайне фотомодели, но никто и не попытался спрашивать ее о смысле. Идея опроса исчерпалась, толком и не материализовавшись. Так бывает.

 

25. Зенон (Верста, Михаил Палыч)

СЛП, войдя в роль кота, начал умываться лапкой. Зенон поколебался, вздохнул, шагнул вперед, взял в руку микрофон и начал:

– Что ж! Слой фастфудов, как известно, непосредственно примыкает к вашему за Садовым Кольцом. Он получил свое имя от видового названия предприятий быстрого питания. Фастфуд как таковой был актуален в старые времена, когда люди работали, растили детей, старились и умирали, а всё это отнимало время, и пищу приходилось принимать в спешке. Мы – обитатели слоя фастфудов – никуда не спешим, и еда у нас вполне качественная, но готовят и подают ее традиционно быстро. Список блюд – ну, мы можем с долей условности назвать его «меню» – занимает более тысячи страниц и все равно неполон. К еде можно относиться по-разному, но очевидно, что завтрак, обед и ужин как-то центруют день, придают ему распорядок и твердую форму.

(За спиной Зенона что-то блестело – он оглянулся и сумел оценить иллюстративный материал, любезно и оперативно предоставленный СЛП: справа над залом грозно нависало массивное меню слоя фастфудов, а слева сиротливо качался на гвоздике листок распорядка дня из какого-то пансионата, действительно организованный вокруг завтрака, обеда и ужина).

– Итак, с едой и сном всё более или менее понятно. Как же устроено время между приемами пищи? Наиболее точное слово будет «индивидуально». У нас (как, думаю, и у вас) практически отсутствуют общественные обязанности – с другой стороны, нет никаких связных юридических запретов. Люди, как правило, добродушны и не взвинчены, их не тянет на плохое. То есть… я сказал «как правило» и теперь лихорадочно ищу в своей памяти исключения, но не нахожу. Как бы сказать… общая обстановка настолько благодушна и ненапряжна, что исключает конфликт в самом зародыше. Говоря иначе, от жизни в архаичном понимании этого слова, то есть от клубка тревог, забот, надежд, проблем и мечтаний с истреблением смерти остался лишь вкус, а о вкусах не спорят.

Между тем, как только кончаются физические проблемы, начинаются метафизические. Бессмертие и некая… непотопляемость, что ли, придают существованию неуловимо игровой характер. Падает напряжение вообще и экзистенциальное напряжение в частности. Вопросы религиозного плана, изначально связанные с пересечением смертной черты, теряют свою нервность и становятся чисто умозрительными. Любовь – ну, мы знаем из фильмов и книг классические формулы клятв – есть определенная смелость в том, чтобы посвятить одному человеку единственную и быстротекущую молодость, чтобы вдвоем бросить вызов бессильной дряхлости и обещать навсегда воссоединиться за смертной чертой. От нас действительность не требует подобных отчаянных жестов. Это не значит, что мы разучились любить. Это значит парадоксальную вещь – в мире, где всё не вечно, вечность обретает мощный и актуальный смысл. А вот если вечность присутствует вокруг нас физически, смысл из нее улетучивается. Остается лишь сестра ее скука, и она, подобно энтропии, не убывает.

Мы ссоримся – и миримся, с каждым разом всё менее пылко, мы находим новых друзей и встречаем старых, мы пробуем новые сочетания тел – как, впрочем, и умеренно новые тела. Новизна исчерпывается, и лишь скука остается. Мы можем идти на все четыре стороны, вот, как выяснилось, даже пересекать границы слоев, но сложно сказать, что мы ищем. Впрочем, мы – здесь нас трое, а всего девять – мы договорились о том, что ищем смысл. Как будет выглядеть позитивный итог этого процесса? Приходит на ум охотник, победоносно несущий зайца за длинные уши (Зенон обернулся и полюбовался великолепной иллюстрацией, сделавшей бы честь знатному художнику древности). Иначе говоря – опознаем ли мы смысл, когда его найдем? Если нет, все эти экспедиции превратятся в подобие притчи про девять неудачников.

Мы не очень понимаем, как устроен этот мир вплоть до МКАДа, за которым он никак не устроен. Какая доля в этом устройстве человеческого ума и труда, а какая – Высшей силы, превосходящей человека и предшествующей ему. Вероятно, есть где-то люди, понимающие, как устроен мозг киборга, потому что куда бы им деться. Но нам они не встречаются.

Мы вглядываемся в серую воду Яузы, в камень, пластик и стекло. В какой степени это подлинная материя, а в какой – иллюзия, соотнесенная с нашими рецепторами? Вообще, одно из главных слов этого мира – соотнестись. Если можно так сказать, мы имеем дело не с абсолютными величинами, а лишь с пропорциями, отношениями. Что есть жизнь на самом деле? Возможно, в пропорции со смертью ответ был в меру очевиден и в меру интересен. А сейчас нам достался ускользающий абсолют.

Итак, ад или рай? Я бы сказал так: образ рая в человеческой культуре всегда был смутен и как бы размыт, в отличие от ада – выпуклого, детального и даже по-своему задорного. Оставалась надежда, что рай построен не человеком, и поэтому весь пронизан нечаянной радостью, неожиданностью, которую мы с вами не в состоянии даже вообразить. А теперь представьте себе очередную форму богооставленности – когда Он сказал нам: стройте свой рай сами, а Я подпишу не глядя. И вот мы построили нечто робкое и бесконфликтное, но сами себя не удивили. Это самодеятельный, нечудесный рай, где можно послушать арфу и покушать нектар, а можно послушать баян и покушать свинину. И нет ярких мучений, но есть легкий дух обмана и уныния. И контур догадки – что, может быть, ад – и есть самодеятельный человеческий рай, устроенный в меру нашей ограниченности.

Как знать.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29