Добро Пожаловать

Леонид Костюков

 

 


Пригодные для жизни слои
Повесть
     

     

    ***

    Третьего августа того же года в то же кафе на Ольховке вошли двое мужчин – не очень уверенно, как бы предположительно. И буквально засияли, увидев еще двух мужчин в светлом углу. Чтобы долго не томить читателя, откроем: зашли Фил с Кузьмичом, а уже сидели к тому времени в кафе Магеллан и отец Алексей. Междометия, восклицания, заказ.

    – А где ваша Марина? – спросил Фил.

    – Гуляет с собакой, – ответил Магеллан. – Подойдет минут через пятнадцать. А где Люся?

    – Люся с дочкой в Лефортовском парке. Я, кстати, на машине. Можем подъехать к ней – ну, когда посидим. А могу за ней сгонять. Алеша, а откуда у вас обоих ссадины на скулах?

    – Да побывали за МКАДом, – беспечно ответил отец Алексей. – Сам понимаешь, диковатая местность.

    Но чтобы лучше понять, что к чему, нам придется отмотать назад приблизительно полгода.

     

    ***

    Стоял чудесный весенний день. Ветерок слегка шевелил кроны тополей и лип. Золотом блестел купол Елоховского собора. Видимо, недавно прошел легкий дождь, и асфальт на Спартаковской был черен и чист, а разметка на нем – ослепительно бела.

    – Как прекрасна жизнь, – обронил отец Алексей.

    – Ты говоришь это после каждого приема пищи, – язвительно заметил Зенон. – Стоит ли оно того?

    Отец Алексей обвел окружающую москву движением руки, царственным и законченным. К этому ответу даже не пришлось прикреплять текст.

    Фил от души потянулся, слегка хрустнули суставы. Люся постелила целлофановый пакет, села на скамейку, обернула к солнышку доверчивое лицо и прикрыла глаза.

    – Началось, – проворчал Зенон. – Поели-подремали.

    – А что еще делать, старина? – спросил Фил со всей беспечностью этого мира.

    – Не знаю, Фил. Что-то еще.

    – Ну, представь себе, что мы бы работали целыми днями (Люся и отец Алексей улыбнулись, но Фил коротким жестом показал, что не только шутит), еще – хворали, лечились, путешествовали, еще… ну – молились, ну пусть даже колосились и пускали побеги. Набор неважен. Все равно кто-то восклицал бы, что мир прекрасен, а если бы не было рта, выкладывал это из молодых побегов на стволе, а кто-то говорил, что ему недостает чего-то еще. Что-то еще – это и есть то, чего не хватает.

    – Ну, да, – Зенон вдруг не стал спорить, и это выглядело как маленькое предательство. – Я думаю, Фил, весь вопрос – в неумолимой цикличности. Если бы мы хотя бы пару раз недоели или недоспали, потом еда и сон принесли бы нам больше свежих переживаний.

    – Можно попробовать, – отозвалась Люся, не открывая глаз.

    – Это экзистенциализм, – веско объявил отец Алексей, подняв палец к небесам. – Знал я одного экзистенциалиста в Лефортове.

    Все подождали немного, но зря. Таков уж был отец Алексей – его истории заканчивались, толком не начавшись.

    Проехал красивый автомобиль вишневого цвета и обтекаемых форм. Собеседники проводили его глазами.

    – А в том доме вы были? – спросил отец Алексей, указывая на большой розовый дом середины ХХ века.

    – В каком? – спросила Люся, не открывая глаз.

    – И какой смысл тебе объяснять, если ты не смотришь? – спросил отец Алексей кротко.

    – А может, Алеша, я пойму из контекста.

    – Вон в том.

    – Ну в каком?

    – Ну в розовом.

    – Нет. А он пойдет к моему платью?

    – Думаю, вполне.

    Компания двинулась к дому. Дом как дом – подъезд, лифт. Поднялись на четвертый этаж, ткнули одну из дверей. Открылась квартира (как квартира). Всё чистенько, нормально.

    – Я в душ и поваляюсь, – объявила Люся.

    – А я тогда поваляюсь и в душ, – отозвался отец Алексей. Зенон прошел на кухню.

    – Ага, «Кент», – донеслось оттуда.

    – Не порть легкие, – отозвался Фил. На ветерке шевелились легкие голубоватые шторы. Отец Алексей скинул ботинки и завалился на первую попавшуюся кровать.

    – Ланселот… знаешь Ланселота, Фил?

    – Как не знать.

    – Ланселот однажды завалился в квартиру, а оттуда только что ушли, и горничная еще не подкатила. Какой же там был срач!

    – Да, такое случается. Но это надо попасть.

    – Закажем что-нибудь в квартиру?

    – Мы ж только что поели.

    – А что еще делать? Можем попить.

    – Ну закажи.

    Отец Алексей огляделся и увидел телефон на стене. Подошел (как был, в носках), снял трубку. Ему ответил приветливый девичий голос.

    – Аллё, вас слушаю. Что будете заказывать?

    – Из напитков…

    – Готовое или выложите?

    – Фил, тебе что?

    – Все равно. Ну, морковный дайкири.

    – Ага. Один морковный дайкири, а один клубничный мохито и немножко совсем ванили и корицы. Мы тут… Фил, ты не запомнил адрес?

    – Да у нее высветилось.

    – Да у меня высветилось, – подтвердил девичий голос. – Ждите через пару минут.

    – Всё никак не привыкну к тому, что у них высвечивается, – пожаловался отец Алексей, вешая трубку. Фил сел в кресло и прикрыл глаза.

    – Да у них уже года три высвечивается.

    – Вот, стало быть, года три и не привыкну.

    – Обнови мозги.

    – С этим не шутят, Фил.

    – Да я и не шучу. Я ж не говорю «замени мозги». Продуют сосуды, начистят нейроны, взрыхлят немного кору. Добавят пару модулей общего пользования.

    Отец Алексей всмотрелся в Фила, пытаясь понять, шутит тот или нет, да так и не понял. Фил наблюдал за товарищем сквозь крохотную щелочку между век. В дверь деликатно постучали – это гарсон привез подносик с дайкири и мохито. Из дальней комнаты послышались шум водопада и резкие гортанные птичьи крики – Зенон от нечего делать включил иллюзор. Отец Алексей прошлепал к двери и вернулся с двумя красивыми фужерами.

    – Что ж, Фил, за всё хорошее, что ожидает нас за поворотом.

    – Найти бы этот поворот, Алеша.

    Отхлебнув ароматного дайкири, Фил бесцельно вышел в коридор и практически столкнулся с Люсей в легком халатике.

     

    ***

    – Вот видишь, какой тут нашелся халатик.

    – Замечательный.

    Халатик и вправду идеально подходил Люсе и по длине, и по цвету. Он был голубенький, с ненавязчивым орнаментом из незабудок и примерно на ладонь выше колена. А ноги у Люси были, пожалуй, идеальной формы. Что-то мы увлеклись этим словом «идеально», но его ведь, по-хорошему, трудно заменить. Уж что идеально, то идеально.

    Заметив одобрительный взгляд Фила, Люся кокетливо подняла ногу, отчего край халатика пополз еще выше.

    – Ты красавица, – искренне и добродушно сказал Фил. Товарищи прошли в просторную комнату с большой кроватью под алым покрывалом. Люся подхватила Фила под руку и невзначай прижалась к нему грудью.

    – А скажи, Фил, только честно.

    – Скажу, Люся.

    – Только честно-честно.

    – Ну конечно.

    – Тебе нравится мое лицо?

    Фил с улыбкой и удовольствием всмотрелся в Люсино лицо.

    – Конечно! Кому ж не понравится такое лицо. Мне ведь, Люсечка, и прошлое нравилось.

    Люся присела на край кровати и провела большим пальцем правой ноги по ковру небольшую дугу.

    – Ну, Фил, должно же быть какое-то разнообразие. Знаешь, сколько времени я составляла это лицо?

    – Конечно, знаю: ты пропустила обед, полдник и ужин.

    – Ну, если честно, там, в клинике, устроили небольшой перекус. Творожная запеканка с апельсиновым джемом, ничего серьезного.

    – Ничего серьезного, – задумчиво повторил Фил.

    – Фил, я думала только о тебе. Чтобы тебе понравилось. Я вспомнила всех твоих любимых кинозвезд.

    – Всех? Всех и я не помню.

    – Ну, не всех.

    – Мне очень нравится, Люся. Но видишь, какие у меня усредненные вкусы – всем нравится.

    – Что же поделать, Фил?

    – А зачем что-то делать?

    – Давай полежим?

    Они улеглись на кровать поверх покрывала и синхронно посмотрели в потолок. Потолок тут был высокий, с лепкой вокруг люстры – пара курчавых купидонов, готовых пальнуть из лука кто куда горазд.

     

    ***

    – Фил, а ты не рассердишься, если я спрошу?

    – Ну, точно судить нельзя, но практически уверен, что нет.

    – Что если нам немного заняться сексом? До ужина еще есть время.

    – Почему нет, Люсечка? Ты же знаешь: я специально для тебя всё наладил и настроил.

    – Можно без подробностей?

    – Можно и без них.

    Товарищи сбросили одежду и перешли к церемонии. Два тела были красивы и функционально отзывчивы. Всё шло как нужно, то есть как обычно. По крайней мере, Фил не беспокоился о процессе и отвлекся на посторонние темы.

    Он попробовал вспомнить самое раннее из того, что мог. Здесь человека подстерегала загвоздка: так как последние не поймешь сколько лет происходило очень мало необратимого, сложно было восстановить хронологию. Прошлое было, как ворох листьев, а где-то под ним – твердая почва, но попробуй дотуда развороши…

    – Фил… Фил!

    – А? Что? Что-то случилось?

    – Ты вроде не здесь.

    Фил усмехнулся, надеясь, что Люся этого не заметит.

    – Что ты ржешь?

    – Да нет, просто вспомнил одну историю.

    – Ну давай, выкладывай свою историю.

    – Боюсь, она не совсем уместна.

    – Что ж теперь поделать. Хуже не придумаешь – держать историю в уме. Особенно если не в своем.

    – Хорошо, хорошо. Ты знаешь Сержа?

    – Такого светленького с Басманной?

    – Ну да. Я-то помню его еще брюнетом, но последние раз восемь он светленький.

    – Ну и?

    – Ну вот. Однажды Серж занимался сексом с одной дамой, а у него тогда была масса проблем. И вот он тягостно задумался, а двигается чисто по инерции. И его подруга замечает ему: ты, Серж, где-то не здесь. А Серж, недослышав, отстегивает свое хозяйство и вручает ей – ты, милая, ни в чем себе не отказывай, а я пока подышу на балконе. Правда, смешно?

    – Уржаться. Представляю себе, какой хохот стоит в чисто мужских компаниях. Что ж, Фил, очень своевременная история.

    – Не надо, Люся. Я здесь и сейчас. И у меня нет проблем.

    Они молча и с достоинством окончили начатое, потом по очереди посетили душ, оделись и прилегли поверх покрывала.

    – Вообще не понимаю эти отстегивающиеся модели, – сказала Люся.

    – Одно время они были очень даже в ходу. Потом вернулись к традиционным.

    – Может, не у нас?

    – Ну да. Ближе к Трем вокзалам.

    – Там чего только нет.

    – Это точно.

    В дверь деликатно постучали.

    – Да-да! – отозвались Фил и Люся практически в один голос. Заглянул отец Алексей.

    – Ребята, скоро ужин.

    – Идем, идем, – ответил Фил. – Алеша, ты зря босиком. Ковры коврами, а в ванной тут кафель. Простудишься, а ты еще позавчера покашливал.

    – Спасибо, Фил. Если бы ты знал, как приятно, когда кто-то о тебе думает.

    – Алеша, я о тебе думаю, даже когда ты в тапках. Ладно, старина, что тут плакать?

    – Просто так трогательно…

    Отец Алексей отлучился умыться и обуться; Люся сходила за Зеноном – тот без споров выключил иллюзор, и товарищи вышли на свежий воздух.

     

    ***

    Чудесный день не спеша клонился к вечеру. Фонари еще не зажглись. В голубоватом небе чуть качались троллейбусные провода. Компания пошла по Новорязанской. Там и сям стояли троллейбусы с прижатыми к крыше этими самыми штуками, которыми они умеют считывать электричество с проводов. Как зайцы с прижатыми ушами. Троллейбусы были красно-синие. Справа на мгновение открылся крошечный парк и заброшенный стадион.

    – Ну что, назад? – спросил Зенон. – Ужин минут через десять.

    – А пойдем вперед, – предложила Люся. – Там на Ольховке превосходное кафе.

    – С этого всё начинается, – проворчал Зенон, однако покорно шагая вместе с остальными в сторону Ольховки.

    – С чего, Зенон, и что? – спросил Фил.

    – Град вопросов, – улыбнулся Зенон. Улыбка у него была кривая и невеселая, можно было подправить, да он что-то не подправлял. – С этих сдвигов, Фил. А всё – это всё. Тут и расшифровывать нечего.

    – Так пусть начнется.

    – Ну, пусть…

    Они подошли к перекрестку. Темно-красное кирпичное здание насупленно высилось впереди. Товарищи свернули вправо, прошли уютный дом, казенные ворота и спустились в кафе-погребок.

    Сюда они заворачивали нечасто, но все-таки заворачивали. Их узнали, начались восклицания и рукопожатия. Проводили за лучший стол – сама номинация, впрочем, была достаточно условной. Стол как стол – ну, разве что на него падала полоска света из окошка под потолком.

    Тут царил чугунный стиль и дубовый колорит. Тяжелые столы и стулья, цвета – черный, глуховато-серый и темно-коричневый. Гарсоны возили целые озера пива. Зенон огляделся с неудовольствием: конечно же, здесь кто-то уже центрил, травя бесчисленные мифы и легенды древней москвы. Хотя нет, здесь скорее каждому доставалась толика общественного внимания; разговор гулял по пространству погребка, как будто густой суп энергично размешивали ложкой.

     

    ***

    – Говорят еще, перед тем, как деньги полностью отменили, стали падать цены. Что ни день, то вдвое. И люди сперва притаились: глупо покупать, к примеру, иллюзор или пару перчаток, если завтра они будут вдвое дешевле. А потом поняли, что деньги вот-вот отменят – и бросились тратить все равно на что. И это было как массовое безумие: вчера еще магазины стояли пустые, а сегодня в них давка практически насмерть.

    – Кто тут грамотный, напомните темному товарищу, что такое магазин.

    – Ты всерьез?

    – Ну, если честно, да.

    – Магазин – это место, где меняли деньги на вещи. Ну, или на еду.

    – Представляю себе. Эй, голубчик, вот тебе три бессмысленных бумажки с картинками, к тому же одинаковыми, а ты принеси мне стул с паштетом.

    Поднялся хохот. Вероятно, одни представили себе стул с паштетом, другие – абсурдный характер всего мероприятия. Фил усмехнулся и покачал головой.

    – Между тем, так оно и было, – заметил он негромко, но каким-то странным образом перекрывая и всеобщий гогот, и журчание пивных ручьев, и перезвон железных посуд. Общее внимание перешло к Филу. Он не спеша отхлебнул пива и продолжил:

    – А еще в самом конце эпохи денег в десятках мест торговали деньгами, и по положительному курсу.

    – Это как? – озадаченно спросил плотный мужик из угла.

    – Ну как… К примеру, ты платишь семь бумажек, а тебе дают восемь. И некоторые просто впали в зависимость. Они приобретали эти уже явно ненужные деньги и неслись к другому ларьку, где курс открывался еще лучший. Начальство попросту избавлялось от лишнего бумажного мусора. Ведь если этот мусор в собственности у граждан, так и проблемы нет. А уж куда они денут деньги, лишенные покупательной силы, это их дело.

    Эта реплика имела успех. Кто-то в полумраке даже повторил вполголоса и с восхищением: «лишенные покупательной силы».

    – Точно, – припомнил Кузьмич, лысый дед-эмигрант с Красносельской. – Ими, например, набивали матрасы. Ворочаешься, а там похрустывает – так и засыпаешь.

    Зенон кашлянул с достоинством – все охотно повернулись к нему.

    – А еще был неразменный пятак, – напомнил Зенон аудитории и дождался законного вопроса, что это такое.

    – А это такая пластиковая карта, на которой небольшая сумма, но от покупки она не исчезает. Ну, то есть вообразите, что можете купить хорька, а слона не можете. Таких денег на карте нет. Слон стоит – ну, скажем, тысячу хорьков. А вы можете купить миллион хорьков – а слона все равно не можете.

    Этот парадокс Зенона имел большой успех. Возникла целая дискуссия.

    – А почему бы не купить тысячу хорьков и не обменять на слона?

    – А зачем человеку слон?

    – А зачем человеку тысяча хорьков?

    – А зачем тысяча хорьков человеку, у которого слон?

    – А зачем человеку один хорек?

    – А зачем человеку второй хорек?

    – А вот это как раз понятно: если у него уже есть хорек, значит, ему нравятся хорьки. А если они ему нравятся, почему не завести второго?

    – Ага, хоть что-то прояснилось. А где вообще взять миллион хорьков?

    – Ну как ты не понимаешь: это условность.

    – То есть миллион хорьков – это условность?

    – Ну да.

    – Хорошо; тогда где взять эту условность?

    – Господи, какая х...йня, – раздался печальный голос из самого сумеречного угла. Фил вздрогнул, подошел к этому углу и вгляделся в автора реплики.

    Это оказался довольно молодой на вид мужчина с ироничными залысинами, умными глубокими глазами и длинным носом с горбинкой.

    – Извините, – пробормотал Фил, – померещилось в темноте.

    – Да нет, Фил, – ответил мужчина дружелюбно, но всё с той же затаенной печалью, – это я. Я за Яузой слегка отредактировал табло, чтобы не узнавали попусту.

     

    ***

    Надо сказать, контакт Фила с загадочным незнакомцем произошел приватно и не привлек внимания публики. Зенон вовсю рулил симпозиумом по слонам и хорькам, поэтому Фил привел вновь обретенного товарища и усадил на освободившееся место.

    – Вот. Это Люсечка, это отец Алексей, а это Магеллан.

    – Тот самый? – полюбопытствовал отец Алексей.

    Магеллан кивнул и развел руками, как будто слегка извиняясь.

    – И что же, – спросила Люся, – вам удался ваш план?

    – Как видите. Фил свидетель: пару лет назад я ушел вправо (Магеллан, подумав, ткнул рукой, указывая направление), а позавчера вернулся слева.

    – То есть это действительно кольцевой слой, – задумчиво констатировал Фил. – Это не метафора. Расскажешь о путешествии?

    Магеллан задумался и огляделся, барабаня пальцами по столу.

    – Не знаю, Фил. То есть никаких секретов нет, но это… представь себе, что ты стоишь на мосту и физически задыхаешься от красоты вокруг. Или – ты идешь мелкими улицами, а они дробятся и еще мельчают, а уже глубокий вечер, и ни одно окно не горит. И в конце каждой второй начинает темнеть и мерцать настоящий лес. И небо, Фил… Казалось бы, небо одно и то же, что ему мы и наши слои. Так нет – там и небо… более настоящее, что ли. Оно высоченное, как… как… не знаю, с чем сравнить, Фил, потому что оно выше всего остального, тёмно-тёмно-синее, и всё изрыто какими-то рытвинами и проталинами. Или ты оказываешься среди заброшенных студий, которые тьму лет назад были живыми студиями и заброшенными фабриками, а сейчас их красный кирпич не помнит, что было раньше, а что потом. И лишь собачий скелет сторожит фабричный скелет. И это всё москва, Фил, она и такая, и сякая, и нет ей конца.

    Отец Алексей деликатно кашлянул.

    – Но вы же сами доказали обратное, подобно легендарному мореплавателю, в честь которого названы. Каждый слой – вполне компактная кольцевая структура, и мы можем даже приблизительно прикинуть, например, площадь нашего слоя.

    – Это конечно, – легко согласился Магеллан, – но я имею в виду другое. Иногда просто качается один фонарь в вышине, и его скрип несется к звездам, а кольцо света елозит по мокрому асфальту, и рядом угадывается огромный темный дом, а воздух такой свежий, что продувает мозги целиком. И вот она – бесконечность, она ударяет в тебя, как сноп света, и отражается во все стороны. К квадратным километрам это не относится. И сейчас… извините, ребята, но у меня такое ощущение, что я размениваю слона на хорьков. Слова чересчур пластичны. У них есть храбрая уверенность, что они всё могут передать. Есть даже такие слова, как, например, безмолвие. Или зияние. Или, скажем, невыразимость. Их, по-хорошему, быть не должно. В этих местах человек, по ошибке раскрывший рот, должен ненадолго задохнуться или слегка подавиться. Хорошо бы слова опасливо подходили к некоторому краю, за которым их уже нет. А вместо этого рассказчик плавно говорит: невыразимая красота Марьиной Рощи. Или – у меня нет слов, чтобы описать Абельмановку. Их действительно нет, и это не сраная фигура речи.

    Все слегка помолчали. Только пиво мелодично журчало там и сям, да Зенон подкидывал дровишки в костер интеллектуального пира.

    – Пойду вздремну, – заключил Магеллан. – Увидимся за завтраком.

    Минут через пятнадцать отужинала и наша четверка. По установившейся уже традиции товарищи поднялись в первом попавшемся доме на темный этаж и заняли всю лестничную площадку – по квартире на каждого.

    Фил осмотрел ту, что досталась ему. Теплый вишневый цвет обоев; иллюзор в гостиной старательно имитировал джунгли, плюс коврик был снабжен аксессуарами, так, что ты, казалось, наступаешь то на лиану, то на травяную кочку. Стильно и убедительно. Фил посетил туалет и отчитался за день. Все системы функционировали идеально. Приняв краткий душ для… для бодрости? (но так ли нужна бодрость во сне?) скажем – для порядка, Фил улегся в идеально чистую и накрахмаленную постель.

    У него не так давно всё отладили и перебрали, поэтому стоило закрыть глаза на две секунды – и он погружался в хорошо выверенный сон. Это Люсечка, по ее словам, ворочалась так и сяк долгие минуты. Но Фил не спешил переходить ко сну. Он мысленно пробежал прожитый день. Нечего было стыдиться, нечем было гордиться. День как день. И он захлопнул глаза, слегка прижав ресницы для верности.

    И уснул чистым младенческим сном. В окошке тускло горел оранжевый ночничок, сообщая гуляющим, что эта квартира временно занята. За сорок минут до завтрака будильник исполнит очередную приятную мелодию. А пока – почему бы не поспать?

     

    ***

    В пору первого завтрака, как всегда, было торжественно и тихо. За ломаным горизонтом домов вставала огромная заря, и на видимых участках неба располагались розовые сполохи. Здания и деревья отбрасывали большие сочные тени. Утренняя прохлада… не сказать сразу, чем именно она занималась, поэтому просто негромко повторим: утренняя прохлада. Знаете, если уж настала пора обобщать, – бытие можно мерить тем, насколько оно здесь и сейчас отличается от небытия. В данном случае – сильно.

    Фил толкнул тяжелую дубовую дверь – ее скрип оставил трещину на тишине. В погребке было малолюдно и тихо. С излишним проворством сновали два гарсона. Из своих пока была одна Люсечка. Фил подошел к ней с улыбкой и приветствовал поцелуем в макушку.

    – Что-нибудь заказала?

    – Представляешь, я замялась – и он привез мне меню.

    Товарищи, улыбаясь, рассмотрели фолиант в золотом обрезе.

    – Как ты думаешь, Фил, его кто-нибудь дочитывал до конца?

    – Вряд ли, Люся. Там на странице 682 есть информация, слегка отбивающая охоту читать дальше.

    Люся с чисто девичьим любопытством энергично открыла страницу 682. Там, в конце очередного раздела, значилось:

    Если Вы так и не нашли желаемого блюда, можете продиктовать гарсону Ваши пожелания или рецепт.

    Люся рассмеялась.

    – Фил, ну ты герой, если дочитал хотя бы досюда.

    – Да что ты. Мне эту фишку показал, кажется, Ланселот. Никто не прочтет насквозь больше семи страниц: всё так вкусно… Другое дело, что некоторые любят открывать наугад.

    – О! Фил! Давай откроем наугад! Ну пожалуйста-пожалуйста!

    – Давай, конечно.

    Люся с торжественным видом раскрыла меню где-то посередине, и товарищи углубились в чтение разворота.

    – Ну, ты выбрал?

    – Пожалуй.

    Люся поискала глазами гарсона – тот подкатил.

    – Вот, голубчик, мне вот это.

    – Вырезка из тапира с белым соусом из молодых лисичек, – озвучил гарсон мелодично. – У Вас тонкий вкус, мадам.

    – Мерси.

    – А мне вот это.

    – Медальоны из печени барсука с вишнями и моцареллой. Пять-шесть минут.

    Гарсон укатил.

    – Балуетесь? – мрачно спросил подошедший Зенон.

    – А что не побаловаться в четверг? – спросил Фил в ответ.

    – Это конечно. Гадаете на меню?

    – Да. Зенон, не хочешь выбрать на этой же странице?

    – Почему нет…

    Зенон вчитался в разворот.

    – Фил, а как ты думаешь… тогда – ну, давно, тыщу лет назад, люди так же заказывали в кафе?

    – Ну, примерно. Тогда были деньги, но не было клонирования. Поэтому люди делились на богатых и бедных, а еда – на частую и редкую. И богатые ели редкое, а бедные – частое.

    – А, может быть, богатые – вкусное, а бедные – невкусное?

    – Точно нет. Вкус – дело личное, а меню – это система.

    – А кто реже, тапир или барсук?

    Фил призадумался.

    – Знаешь, по упоминаниям в культуре, конечно, чаще барсук, но он и харизматичнее. Так что трудно судить.

    – Можно почитать историю.

    – Можно.

    – Вкусно! А ты что не пробуешь?

    – А что пробовать? Я и так знаю, что вкусно.

    – Давай ешь!

    – Ну, хорошо, хорошо.

    Зенон подозвал гарсона и ткнул в жаркое из тукана в орнаменте из молодых артишоков.

    – Интересуюсь орнаментом, – кратко пояснил он товарищам. Тут подтянулись и Магеллан с отцом Алексеем, уже степенно о чем-то рассуждая.

    – Не увлекайтесь разговором натощак, – предупредил их Фил, – он может оказаться недостаточно позитивным.

    Отец Алексей кивнул, а вот Магеллан живо переспросил:

    – Для чего недостаточно?

    – Для умелой жизни, – ответил Фил, чуть улыбаясь и глядя прямо в глаза собеседнику.

    – О! А что такое неумелая жизнь, Фил?

    – Тебе не грозит. Но это жизнь не в радость. Когда закажешь запеканку и сожалеешь, что не сырники, и наоборот.

    – Ты о проклятии выбора?

    – Да он просто трындит, – любезно пояснил Зенон. – Не обращайте внимания.

    – А…

    Вновь прибывшие сделали заказы (не выходя за рамки случайно открытой страницы), все насладились завтраком и вышли на Ольховку. Улица ввинчивалась в горизонт – как, впрочем, вчера или позавчера.

     

    ***

    – Как прекрасна москва…

    Фил почти физически ощутил, как набухает язвительная реплика Зенона, а Люся даже обернулась к нему. Но Зенон безмятежно смотрел в голубое небо, слегка отороченное белыми ватными облаками.

    – Зенон, – сказал Фил, кашлянув, – а не стоит тебе перебрать начинку? А то мало ли что.

    – А что, дорогой Фил, навело тебя на этот вопрос? Из меня сыплются колесики и гайки?

    – Ты допускал смешанные структуры? – живо и обеспокоенно спросил отец Алексей.

    – Да нет, – Зенон криво усмехнулся. – Просто так говорят. Не скажешь же «выпадает селезенка». И она больше раза не выпадет.

    – На Дербеневской, – припомнил Магеллан, – я видел одного деятеля, увлекшегося механистическим дизайном. А там нравы вольные, короче говоря, никому ни до кого вообще нет никакого дела. Я сперва, ребята, подумал, что это гарсон или курьер, но потом догадался, что – нет, это сильно модифицированный человек. И знаете, как догадался?

    – Ни гарсон, ни курьер не выпячивают свою механистичность. У них уклончиво-антропоморфный дизайн.

    – Фил, в десятку. Прекрасный мозг. Возвращаясь к этому авангардисту – начнем с того, что ходовая часть у него была на колесной основе. Глаза фасеточные, хоботок – ну, на основе простейшего газового шланга. Если кто бывал в древних квартирах с плитой…

    – Достаточно, – попросила впечатлительная Люся.

    – Хорошо, конечно, – деликатно согласился Магеллан. – Но, вероятно, я не вполне удачно рассказал. Этот фрик был отнюдь не противен, а даже притягателен. Я бы сказал – манящ.

    Так, ненавязчиво разливая о том и о сём, товарищи довольно сильно продвинулись по Ольховке.

    – Извините, – спросил Зенон вроде бы со всей вежливостью, но с тонкой склочной нотой, – а мы думаем возвращаться к обеду?

    – А куда? – вернул ему вопрос Фил. – На Ольховку или на Елоховскую?

    – Да хоть куда.

    – А смысл, Зенон? Это же пояс фастфудов – куда ни пойди, обед и ночлег. Зачем вообще возвращаться?

    – Ты серьезно?

    – Ну да. Вот Магеллан вообще не возвращался, шел себе вперед и вперед.

    – Между тем, его экспедиция обрела смысл, когда он все же в итоге вернулся.

    Магеллан слушал эту дискуссию с интересом – правда, скорее краеведческим.

    – Вы не поверите, ребята, но философия жива только здесь, в Елохове и Лефортове. В Дорогомилове, например, на гигиенической прогулке между завтраком и обедом сперва обсуждают прошедший завтрак, а потом – грядущий обед.

    Зенон аж передернулся от омерзения.

    – Подумать только, – пробормотал он. – По сути, придатки к кишечному тракту. Бедные люди… Возвращение, Фил! Только оно и придает объем маршруту. То же, но в другом ракурсе.

    – Мы не хотим, – вмешалась Люся, – отдохнуть в квартире? Принять душ, поваляться?

    – Можно вообще-то, – сказал Магеллан неуверенно.

    – И где здесь найдешь уютную квартиру? – брезгливо морщась, спросил Зенон, обводя широким жестом здания офисного типа. Только не надо, Фил, просвещать меня на тему, что офисы переоборудованы под квартиры. В них нет того уюта.

    – Не скажи, – мечтательно возразил отец Алексей. – Я бывал в восхитительном небольшом офисе на берегах Яузы. Помещения на основе матового стекла, а вид из окна…

    – Айвазовский, – язвительно заметил Зенон.

    – Ну, я бы так не сказал…

    После этих реплик компания шла вперед в несколько ином настроении, нежели до. Отец Алексей как бы наделил теплом казенные дома по обе стороны улицы, и вернулось упоительное ощущение, что ты можешь свернуть куда угодно, а можешь идти прямо – и за поворотом тебя ждет новый кусочек добродушного мира.

    Однако, верные привычкам, они все-таки выбрали старинный дом (на вид – ХХ века) и нашли в нем большую шикарную квартиру.

     

    ***

    – О! О! – только и слышались Люсины причитания: видно, изумительные пространства открывались перед ней по мере освоения квартиры. Фил, по натуре своей неторопливый, изучал прихожую. Огромные потолки, настенные ковры. Фил пригляделся к сюжету, изображенному на ковре по левую руку. Там рыцарь замахнулся копьем, как бы поражая змея (да ведь не поразил и уже не поразит). И тут восклицания Люси как-то потерянно смолкли. Фил поспешил к подружке.

    Люся застыла на пороге третьей по счету комнаты в анфиладе. Здесь стояла маленькая кровать с сетчатым пологом, на полу были аккуратно сложены разнообразные игрушки. На специальной полочке красовались великолепные книги, которые хотелось раскрыть.

    Фил прикоснулся к плечу Люси – та разрыдалась и уткнулась Филу в грудь. Фил обнял Люсю, пробуя успокоить.

    – Ну… не надо, милая моя. Зачем… Ничего страшного не случилось.

    – Фил! Зачем… Зачем они оставляют детские?

    – Может, как свидетельство истории. Может, по недосмотру. Мы ведь, строго говоря, даже не знаем, кто «они». Может, это просто алгоритм порядка. Хочешь, поиграем в железную дорогу?

    – Нет.

    Фил подошел к простому конструктору из деревянных кубиков.

    – А хочешь, Люся, покажу забавную штуку? Гляди – вот дома на улице, – Фил расположил три кубика вплотную. – Так вот, в старые времена не могли вставить новый дом между ними. Только с краю.

    – Ну как же, Фил, – Люся присела на блестящий паркет, вытирая глаза. – Смотри – вот я беру кубик и вставляю между.

    – Ага! Но при этом остальные скользят по паркету. А представь, что у них… как бы сказать… что-то вроде корневой системы, что они не скользят. Дома на воздушной подушке – это новодел. Не старше ста лет.

    – Да ну! – Люся не спешила верить. – Нет, Фил, я припоминаю, как и очевидно древние дома расположены так, что более новый между двух более старых. Как-то двигали.

    – Или рушили средний и строили вместо него.

    – Это-то зачем? Тогда проще построить с краю.

    – Действительно…

    – У вас пещерные представления о расстоянии, – вмешался незаметно подошедший Зенон. – Расстояние – это скорость на время. Скорость переменна, а время вообще субъективно. Поэтому всегда можно выиграть десяток метров.

    – Это демагогия, Зенон.

    – Это азы градостроительной динамики. Я когда-то сдал курс, и фрагменты остались в памяти, как кусочки пищи в зубах.

    – Ну, не знаю.

    В коридоре появился Магеллан. Не обращая внимания на дискуссию в детской, он шел своим путем, вероятно, вмещая в просторную квартиру малую кругосветку.

    – Господин Магеллан! – позвал его Зенон.

    – Да, сударь, – отозвался Магеллан, подходя.

    – А вы в ваших странствиях натыкались на детей?

    – Ну… на тех маленьких существ, которых мы видим в старых фильмах и книгах, как и на эмбрионов, – конечно, нет. Но мне кажется, что я видел только что клонированных.

    – А почему «кажется», Магеллан? – спросил Фил.

    – Потому что от нас очень мало надо, чтобы вписаться в действительность. По сути – войти в кафе и сделать заказ. Потом покушать. Найти квартиру и поваляться. Ну (извините уж, Люся), иногда справить нужду. Понятно, что эти базовые навыки с кусочком географии, скажем, Пресни встроены в клона. Дальше он начинает обрастать опытом личных отношений и выслушанных баек, но это ведь проявляется спонтанно и постепенно.

    – Тогда, – спросил Зенон, – обратный вопрос. Как вы определили, что перед вами свежие клоны, если это так сложно определить?

    – В первую очередь, по одежде. Понимаете, если у вас забарахлит печень, вы, конечно, обменяете ее на новую. А вот если выцветет на солнышке любимая рубашка, мужчина не кинется ее обновлять. Поэтому если я вижу группку молчаливых красавцев в новеньком шмотье, я догадываюсь – где-то здесь поблизости студия, и вот вам десант.

    – А откуда берутся эти десанты? – спросила Люся. – Нет, я понимаю, что из студий, но откуда берется потребность, скажем, в семи новых клонах?

    – Вместо убывших, – кратко сказал Зенон.

    – Куда убывших, Зенон? Ведь никто давно не умирает.

    Все помолчали.

    – Возможно, пересекают границы слоев? – спросил Фил.

    Все помолчали.

    – Жизнь, – закруглил, подойдя невесть откуда, отец Алексей, – любопытна и непознаваема.

    – Ты бы еще палец поднял к потолку, – едко заметил Зенон.

    – И подыму, – кротко ответил отец Алексей.

    И поднял.

     

    ***

    Выйдя после отдыха на улицу, товарищи, не сговариваясь, повернули налево, вдоль Ольховки, дальше от центра, да так дружно, что даже вздрогнули и посмотрели друг на друга. Никого не потянуло назад. Впрочем, здесь еще бывал каждый из присутствующих, включая домоседа Зенона.

    Тут под шелестящими тополями остро поблескивали трамвайные пути, а вот прогромыхал и сам трамвай (разумеется, без водилы и пассажиров), притормозил у остановки, гостеприимно раскрыл двери, постоял – да и уехал дальше, избывать свой маршрут.

    – Никто не катался на трамвае? – спросил Фил. – Магеллан?

    Магеллан отрицательно покачал головой.

    – Для меня ведь принципиально, Фил, идти, куда мне хочется. Зачем мне садиться внутрь адской машины, которая волочет меня куда-то согласно своему железному разумению?

    – Это да, – степенно согласился Зенон.

    – А мы катались, – мечтательно произнес отец Алексей. – Мы были молодые шалопаи. Садились в трамвай и ехали целую остановку. Там ведь есть такая опция для малодушных – можно нажать на специальную кнопку и выйти, когда пожелаешь, хоть через сто шагов. Нет, мы терпели и ехали, запоминая дорогу назад. А потом брели вдоль рельсов. Потом стали ездить по две остановки. Три – нет, ни разу. И стали как-то варьировать дорогу назад – выбирать соседние улицы, срезать углы. И однажды заблудились. Вышли в знакомые места только к концу ужина, когда, по сути, потеряли надежду. С тех пор я как-то избегаю трамваев.

    Все выслушали эти мемуары в полной тишине. С одной стороны, отец Алексей никогда не врал – не из нравственных соображений, а как бы не знал, что это такое. С другой – образ молодого шалопая в компании подобных себе совершенно не вязался с кротким светлым человеком, шагающим вот тут, рядом с остальными.

    – Скажи, Алеша, а это не подлинные воспоминания?

    – А? Нет, конечно. Трамваи уже были пустые, а обеды бесплатные. Это было много лет назад, но уже в наше время.

    – Наше время, – вдруг издевательски повторила Люся. – А чем, интересно, оно так уж наше?

    – Просто так говорят, – пояснил Фил примирительно.

    Тут справа открылась довольно милая хинкальная. Ну, названия варьировались, как и интерьеры, меню же везде было полным. Однако многие заказывали в хинкальной хинкали, потому что почему бы нет. Здесь все присутствующие (кроме, возможно, свежего Магеллана) бывали, хоть и нечасто. Что-то вроде края изведанной территории.

    Да если бы даже и не бывали – грех не предсказать: полумрак, терпкий аромат хинкали, добродушный шелест бесед. Компания выбрала большой стол, подкатил гарсон.

    – Три и мятный лимонад, – сказала Люся.

    – Два и кофе с корицей, – сказал Магеллан.

    – Три и боржоми, – сказал Фил.

    – Четыре и сливочный ликер, – сказал отец Алексей.

    – Жаркое из тукана в орнаменте из молодых артишоков и клубничный коктейль, – сказал Зенон и пояснил для товарищей: - Мне понравилось.

    Гарсону-то что, он уже укатил.

    – А ведь, Зенон, повтор заказа – это вариант возвращения, – сказал отец Алексей, улыбаясь. – В этом, наверное, что-то есть: раз пятьдесят подряд заказать жаркое из тукана… как там у тебя?

    – …в орнаменте из молодых артишоков.

    – Ага, вот-вот. А потом вдруг оленье рагу. То-то обозначится вкус.

    – Особенно если гарсон ослышится и принесет оленьи рога, – тупенько пошутил Фил. Все слегка усмехнулись.

    – Метафизический вопрос – может ли гарсон ослышаться, – обозначил Зенон метафизический вопрос.

    – Ну, – Филу отчего-то казалось, что вызовы Зенона по умолчанию относятся к нему, – имеется в виду коммуникативный диссонанс. Человек может быть настолько невнятен, что гарсон, при всем своем отлаженном совершенстве, поневоле ослышится.

    – В детстве я думал, что «отлаженный» – от слова «лажа», – припомнил отец Алексей. И собрался уже что-то добавить, но по абсолютной, какой-то невероятно острой тишине вокруг понял, что сказал важное, – и осекся.

    – В детстве, Алеша? Ты ведь сказал: в детстве, – очень осторожно произнес Фил.

    И все присутствующие, в общем-то, были готовы к тому, что отец Алексей пойдет на попятный и отредактирует – типа много лет назад, или еще там чего обтекаемое, но отец Алексей, который не умел врать, прислушался к своей памяти, кивнул и негромко повторил:

    – В детстве.

    – А… - начал было Фил, но его опередил Зенон:

    – А припомни, Алеша, ты в этом детстве маленький или просто новенький в новеньком прикиде?

    – Маленький, – тихо, но очень твердо ответил отец Алексей.

    – Ну, – кашлянув, пояснил Магеллан, – это естественно. Большинство из нас – из старого времени. Вливания статистически незначительны.

    – Алеша, – продолжил Фил, – уцепись, пожалуйста. Выгляни в окно, например. Что ты там видишь?

    – Я еще не достаю до окна, – ответил отец Алексей. – А вот возле окна была батарея, а еще связка лука.

    – Репчатого? – живо переспросил Зенон. – Что значит «связка»? Вязанка?

    – Как бы косичка.

    – Ну! Еще что-нибудь.

    Отец Алексей повглядывался еще в собственную память сквозь толстую линзу лет.

    – Нет, ребята… Меркнет.

    Компания посидела немного над остывающими хинкалями – не говоря уж о жарком из тукана в орнаменте из молодых артишоков. Говоря объективно и холодно – что нового они узнали о прежнем времени? Если даже верить бормочущей человечьей памяти – практически ничего. Но само прикосновение отчего-то казалось существенным и даже немного опасным.

    Тут из полумрака хинкальной возникла фигура и спросила густым баритоном:

    – Не помешаю?

    – Нет-нет, – ответили наши герои вслепую и вразнобой, и вновь подошедший опустился на свободный стул. Это оказался Кузьмич, лысый дед-эмигрант с Красносельской.

    – Что-нибудь закажете? – спросил Магеллан любезно.

    – Нет-нет, не беспокойтесь. Я уже набит по макушку этими хинкалями. Если я правильно услышал, вы вспоминали подлинное прошлое и уцепили чешуйку?

    – Да, в общих чертах.

    – У меня была забавная история на эту тему. Я тоже баловался этими погружениями и навспоминал того и сего. И так всё, знаете ли, убедительно и живо. И начал записывать. Ну, врать не стану… получилась тетрадь.

    Кузьмич сделал паузу, снял очки и протер. Ну, сами понимаете, очки – это чистые понты, потому что всегда можно поправить глаза. Но если человеку уютнее в очках – можем ли мы возражать?

    Никто и не возражал.

    – И вот, – продолжил Кузьмич посреди внимательной тишины, – стали там мелькать противоречия. То такой отец, то сякой. Легкий разнобой эпох.

    – Например? – спросил Зенон.

    – Ну… то печь, то центральное отопление, то уже тепловая почта. То вроде как еще и телевизора нет, то – нате вам, пожалуйста, иллюзор. Если специально не интересоваться историей, то вроде как и ничего. А если влезть, хотя бы и неглубоко, то лет двести скольжения туда-сюда. Причем, понятное дело, многое в отдельности можно объяснить. У кого-то уже иллюзоры – а в то же время у других еще телевизоры, а у третьих, сами понимаете, и телевизора нет. Почему бы нет? Но всё вместе… как-то неправдоподобно. Не складывается в целую картинку.

    – И что же вы сделали? – спросила Люся. – И – извините ради Бога – как можно к вам обращаться по имени-отчеству? А то Кузьмич – какое-то амикошонство.

    – Николай Геннадьевич. Что сделал? Некоторое время колебался, обратиться к психиатру или к историку, но потом решил, что предъявлять буду не голову, а тетрадь, и предпочел историка. Оказался довольно внимательный и работящий тип…

    – Извините, Николай Геннадьевич, что прерываю, – вежливо влез Магеллан, – а кто он был – этот ваш историк? То есть я понимаю, что историк, но – киборг, мигрант или волонтер?

    – Вообще модуль. Но, переходя к сути, он в два счета разведал, что по меньшей мере половина моих воспоминаний литературна, а остальное – обрывочно, но вполне цельно. И он смог локализовать не только время и район моего подлинного детства, но и какие книги у меня там стояли на полке.

    Фила поразило, как становящийся фейк вдруг превратился в двойную подлинность. Поговорив еще немного о второстепенном, компания, приросшая Кузьмичом, вышла на свежий воздух.

    Отчего-то досрочно настал вечер – возможно, оттого что высокие дома организовали здесь сплошную синюю тень, а фонарей не было – то ли они не горели. В сумерках особо величаво угадывались колонны, портики и все эти детали лжеклассицизма. Новые дома чуть заметно покачивались на своих воздушных подушках.

    – Как… – мечтательно начал отец Алексей.

    – Как прекрасна москва, – опередил его Зенон с притворной приторностью.

    – Наконец-то, Зиновий, ты тоже почувствовал, – обрадовался отец Алексей, и, как всегда, трудно было разобраться, абсолютная это наивность или с примесью тонкой иронии.

    И тут товарищи заметили маленькую красноватую звездочку – но совсем близко, вон там, практически в десяти шагах.

     

    ***

    Подойдя ближе, они увидели мужчину среднего роста, который держал во рту мерцающую красным палочку, а иногда вынимал ее изо рта и выдыхал немножко дыма. Короче, курил.

    Курение у присутствующих располагалось скорее в культурной памяти – так, в книгах и фильмах. Поэтому возникло множество вопросов, и Люся озвучила, возможно, не главный из них:

    – Извините, а где вы достали папиросу?

    Лицо курящего было кое-как видно в свете мерцающего огонька – и вот оно вдобавок осветилось улыбкой, брови при этом поползли наверх, глаза же оставались полузакрыты. Если бы мы с вами написали в энциклопедию статью «Добрая мудрость», ну, или, скажем, «Мудрая доброта», то лучшей иллюстрации, чем это лицо, не смогли бы найти.

    – Это сигарета, мадам, но достать не проблема. Вам сколько и какой марки?

    – А это не вредно?

    – В условиях, где тела можно обновлять, а то и менять на свеженькие, вред для здоровья – скорее абстрактная категория, вы так не считаете?

    Дед Кузьмич подошел ближе и всмотрелся в лицо.

    – Михаил Палыч? – спросил он, крупно сглотнув.

    – Да, Коля. Давно ты из Красного Села?

    – Год, наверное.

    – Нет, точно меньше. Год назад ты еще был там. Припомни, на юбилее тети Тамары.

    – Да, конечно.

    – Вы Магеллан? – спросил дальше Михаил Палыч, каким-то образом усилив улыбку, как будто в его организме был на этот счет специальный орган. – Удивительно, что мы не встретились: мы одновременно были в шести районах.

    – Вы тоже путешествовали? – спросил Магеллан с интересом.

    – Ну, я бы так не сказал. Филипп?

    – Для краткости Фил. Извините, Михаил Палыч, а можно спросить, откуда вы меня знаете? Просто я вас не припоминаю.

    – Конечно, какие секреты?! Лет тридцать пять назад была чудесная дискуссия в Лефортовском парке о метафизике МКАДа, и вы там сделали несколько совершенно диких и одновременно блестящих предположений. Я не мог не запомнить.

    – Да… – Фил насилу восстановил в памяти лефортовскую дискуссию. Однако… с тех пор он дважды менял лицо, хоть и не кардинально, да и там не мог быть представлен как Филипп. Строго говоря, Фил даже не помнил, был он исконно Филипп или, скажем, Филимон, или, допустим, Филимонов (или Филиппов). Поэтому Михаил Палыч явно знал больше, чем открывал. Впрочем, глубокое знание и не откроешь за пять минут.

    Пока Фил таким образом размышлял, Михаил Палыч распознал и Зенона, и отца Алексея. Только Люсе пришлось представляться.

    Отчего-то именно этот результат (пять из шести) показался Филу изумительным и чудовищным. Как бы объяснить… если бы Михаил Палыч знал всю компанию, это бы получился фокус, скорее всего – тщательно подготовленный розыгрыш. А вот так внутри лысоватого черепа Михаила Палыча и за его безмятежной улыбкой шевелилось какое-то колоссальное знание, высвеченное абсолютной памятью. Фил еле сдержался, чтобы не попросить МП напомнить ему дикие и блестящие предположения о метафизике МКАДа. Что МП воспроизвел бы их изящно и точно – в этом и сомнений не возникало.

    Словом, вот так и отличается чудо от фокуса – чудо живорожденное и слегка шероховатое, а фокус щегольской и с вишенкой на торте. Разве если предположить, что МП знал и Люсю, да притворился… нет, это были бы хитрость и артистизм, недоступные человеку.

    А пока Фил так размышлял, вся компания – уже из семи человек – шла и шла себе по Ольховке, занимая всю ширину улицы. Уже отгремел и свернул направо трамвай, уже отсияла слева автозаправка, где редкие автомобили ужинали без участия человека. Впереди, ближе к горизонту, едва заметно серела громада Третьего кольца.

    Впрочем, оно еще далеко и не вдруг, и нам не раз встретится на пути уютное кафе или, скажем, столовая. А там – горячий кофеек, и пирожные, и, разумеется, жаркое из тукана в орнаменте из молодых артишоков. И разговоры о прекрасных и ужасных прежних временах, когда у некоторых были дети, а у других – деньги, и проворная смерть рыскала между людьми.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29