Добро Пожаловать

 Дмитрий Носков

 

 

 


Фракийская шапка


Рассказ

     

     

    Античность нет-нет да и даёт о себе знать. И хотя большинство её посылок потерялось во времени и пространстве, как исчезает крик осла в темноте вечернего воздуха, истёртого до дыр скрипом цикад, но кое-что пробивается сквозь броню веков и то тут, то там возникает то в виде амфор, поднятых со дна рукой властителя, то в виде текстов, свидетельствующих о том, что века-то прошли, а вот люди почти не изменились.

    Таков рассказ о Гедонисе из Аналуполиса и о его верном рабе Олигофалле, который был то ли из Тавриды, то ли из Трапезунда, то ли из других земель, столь же дальних и малоинтересных. Никто этого не знал и не любопытствовал. Если раб хорошо выносит помои, безукоризненно разжигает огонь и готовит на нём козью ногу так, что она сама скачет в рот, то никому и в голову не придёт говорить о происхождении такого раба или попрекать его этим происхождением, а если раб туп и ленив, и помои в его руках подобны волнам Эгейского моря, когда Посейдон гневится и поднимает пучины до небес, то тут тем более никто не спросит раба о его далёкой родине, а если и спросит о чём, то только о том, отчего он так сильно кричит под плетью, тогда как волы под той же плетью кричат несоизмеримо меньше, если кричат вообще.

    Настоящее имя этого раба никто не знал, а почтенный Гедонис, который сам был из фракийцев, говорил по-гречески с акцентом, носил дурацкий колпак, который так любят на его родине, звал раба Олигофаллом, и имя это, кажется, не имело никакого смысла для человека, лишённого радости родиться во Фракии, а для одарённого этой радостью было исполнено смыслом столь глубоким, что вряд ли выразимым на древнегреческом, а разве что простой, но неистовой пляской.

    – Олигофалл! – звал Гедонис и тут же глаза его заплывали слезами, и он вставал с ложа, и пускался в пляс, избывая таким образом тоску по своей покинутой родине. Хотя, предположительно, природа крови Олигофалла имела корни в поясе субтропиков и, следовательно, была в определённой мере горяча, но ум его, омываемый этой кровью, был холоден ко всякой мысли, кроме тех, которые нашёптывали ему о куске сыра, жареном мясе, холодном вине или сговорчивой женщине тех форм, которые менее всего говорят о прекрасном амфориске, а более – о пузатом пифосе, в котором одинаково хорошо хранить и сухое зерно и влажное вино. Можно было бы сказать, что Олигофалл был глуп, но что значит глупость раба, если он низведён до уровня животного? Это уже не глупость, а условие существования.

    – Скажи мне, раб Олигофалл, как себя чувствует  мой любимый осёл? – спрашивал иногда Гедонис, а это "иногда" всегда бывало в минуты особенной тоски по драгоценной Фракии, где мужчины безупречно грубы, а женщины беспримерно плодородны.

    – Осёл сыт. Он стоит в стойле, ест траву и гадит, – отвечал Олигофалл, и весь вид его изображал такую картину, которая говорила, что осёл, стоящий, поедающий и гадящий, не самое несчастное существо в Греции, а самое несчастное из всех то, которому не дают спокойно стоять, пожирать и гадить, а только постоянно кричат "Олигофалл, вынеси помои!" или что-то подобное этому.

    – Это очень хорошо, – утирая слезу и удерживая себя от неистовой пляски, говорил тогда Гедонис. –  Мой осёл должен быть сыт. Когда-нибудь он повезёт меня во Фракию – страну, где мужчины носят колпаки в любую погоду и снимают их, только если голова особенно сильно зачешется или чтобы спать.

    Олигофалл, которого колпаки и Фракия волновали, кажется, не очень мучительно, только кивал головой и чесался, и внимательный взгляд распознал бы в этих кивках и почёсываниях особенное равнодушие к ослу, который был лишён женского обаяния, не мог быть съеден, а потому являлся животным бесполезным и обременительным. Однако, если человеку сказали, что он теперь раб, ему приходится вести себя уважительно даже с ослами. Тут уж ничего не поделаешь.

    Как-то раз к Гедонису Аналуполийскому пришёл приятель Гельминтофан и поведал ему новости сколь удивительные, столь и неприятные.

    – Уверен ли ты в этом, мой друг Гельминтофан? – спросил его Гедонис, и тот уверил, что всё это правда от начала и до конца в том виде, в каком он услышал её от знакомого купца из Эреса, что на Лесбосе.

    – Уверен ли ты, что купец из Эреса не врал? – вновь спросил Гедонис тревожным голосом и снял с лысой головы фракийскую шапку, словно бы собираясь спать или чесаться, и друг его ответил, что раз он ничего у купца не покупал, то и врать купцу никакой нужды не было.

    – И что мне думать обо всём этом? – схватился за голову Гедонис, но не чтобы спать или чесаться, а чтобы лишь горевать и печалиться, но тут уж ему никто ничего не сказал. Как хочешь, так и думай.

    Римское владычество, ширившееся день ото дня, грозило сделать драгоценную Фракию своей провинцией, и уже вроде даже центурии какого-нибудь Клавдия или Ромидия готовы были встать гарнизонами на просторах страны, где женщины снимают одежду только тогда, когда ложатся спать. Чтобы не допустить этого (имеются в виду не фракийские женщины, но римляне), свободные греческие полисы от Мессении до Фессалии, а также города македонян объединились и сами вступили своими армиями в пределы благословенной Фракии, не прибегая к оружию, совершенно мирно, и убивая лишь тех, кто под колпаком своим скрывал нечто иное, чем радость от присоединения к греко-македонской коалиции.

    – Как же мне теперь быть? Что же мне теперь делать? – спрашивал Гедонис то ли голубей, то ли богов, то ли пёстрого кота, свисавшего хвостом с крыши, над которой навис прохладной тенью раскидистый платан. Опечаленный Гедонис воздевал руки к небу, или к голубям, или к коту, ожидая, по всей видимости, неких знаков, намёков или иной помощи от богов, голубей или кота. Но кот был глух к мольбам обуреваемого сомнениями фракийца, поскольку сытость и тепло размазали его по крыше и не давали ему даже поднять головы. Голуби порхали в необыкновенной синеве греческого неба и сначала пролетели туда, потом пролетели обратно, потом развернулись и снова пролетели туда, трепеща крыльями и освобождаясь от съеденного ранее. Это можно было бы как-то истолковать, но лёгкий хитон Гедониса сделался от голубей чуть грязнее, и он отвлёкся от толкований на отирание одежды от небесных даров, не уловив от голубей ничего иного. Боги же оставались теми же богами: равнодушными, незримыми и молчаливыми. Они не летали и не свисали.

    Друг Гельминтован ушёл, оставив Гедониса без помощи. Ему нужно было идти следить за погрузкой галер, идущих в Линд, что на Родосе, и Гедонис остался один, если не считать тех рабов, что были при нём всегда. Он призвал самого глупого из них, которым был, как уже догадался читатель, Олигофалл.

    – Ты глуп, Олигофалл, ты осёл, поэтому я говорю с тобой, не боясь показать своё смятение, ибо тот, кто глуп сам, не способен разглядеть глупца в другом. Но ты поможешь мне, если встанешь в позу глубокомысленного постижения сути вещей и будешь бросать на меня взгляды то осуждающие, то показывающие мне твоё одобрение.

    Олигофалл понял этот приказ и, после некоторого творческого поиска, изобразил что-то вроде фавна, приметившего отбившуюся от стада пастушку, склонившуюся над ручьём и омывающую водой пыльные свои ноги. Естественно то, что при этом раб заметно возбудился, так как кровь его, как мы помним, была в некоторой степени горяча.

    – Как мне быть, Олигофалл? – спросил Гедонис, погрузив кисть правой руки в лутерион с прохладной водой и тем охлаждая своё обросшее годами тело. – С одной стороны, я не хочу, чтобы римляне, пусть только вспомогательные войска, топтали землю моей родины. С другой стороны, я не хочу, чтобы греки и македонцы топтали землю моей родины. С третьей стороны... Не чешись, Олигофалл! А если ты чешешься, то чешись как мудрец или как актёр, иначе я ударю тебя плетью! Да, с третьей стороны... Но что же с третьей?

    Олигофалл, почёсывая своё возбуждение и томим образом невинной пастушки, которая то пыталась бежать, то падала и беспомощно ждала его грубых ласк, изобразил на лице сперва осуждение, сведя глаза к носу, а потом полное согласие с хозяином, сменив образ фавна на позу дискобола, который вместо диска держит себя за ягодицу и чешет её.

    – Всякое топтание своей родной земли я считаю неуместным, но чью-то сторону я принять должен, ведь если я поеду в город и кто-нибудь спросит меня, то мне надлежит дать такой ответ, который бы не посрамил ни меня, ни мою дорогую Фракию, где даже старики полны благородного достоинства, пока у них есть хлеб и сыр.

    Пользуясь паузой в речи господина, Олигофалл поспешил почесаться и произвести необходимые метаморфозы со своим лицом, символизирующие осуждение, одобрение и продолжающееся растлевание несчастной пастушки. Гедонис же, находя в поведении раба подтверждение своим мыслям, продолжил.

    – Если я встану на сторону римлян, то греки и македонцы мне враги. Если же наоборот, то сам Рим занесёт руку над моей горемычной головой. Но если я встану на сторону своей родины, где такие храбрые мужчины, что даже боги не решаются спускаться в наш край, то и Рим, и греки с македонцами – все будут моими врагами.

    Кот, крепко заснувший, повернулся во сне и рухнул с крыши вниз, во двор. Олигофалл выразил ему своё осуждение и одобрение, но последовательность их была неясна, поскольку мимические экзерсисы раба предполагали весьма вольную трактовку. Чтобы подчеркнуть глубокомысленное постижение сути вещей, он почесал все доступные места и зевнул в полтора рта, но и это выглядело неубедительно и даже насмешливо своей очевидной двусмысленностью. Менее гуманный хозяин прибег бы к помощи мотивирующей плети драматурга, но Гедонис только спросил, обращаясь словно бы в никуда и ожидая ответа хоть откуда:

    – Что же мне думать?

    Сквозь пелену наваждения Олигофалл вдруг увидел, что та пастушка, которая лежала у ног его безропотно, а одежды её уже не скрывали то руно, которое всякая девица хранит для мужа своего (но только не фракийка!), вовсе даже не пастушка, а его господин Гедонис. Он, правда, походил на пастушку своей беспомощностью и растерянностью, но  одно то, что руно его начинало курчавиться уже возле шеи, отбивало всякое желание. Даже фракийский колпак был беспомощен в этой ситуации!

    – Как ответил бы ты, мой глупый Олигофалл, чьё имя напоминает мне о моей многострадальной стране, земля которой плодородна настолько, что жители не успевают одновременно собирать и съедать её дары, поэтому либо собирают, голодая, либо только пируют, оставаясь без урожая?

    Олигофалл ответил первое, что пришло в его голову. И, заметим, единственное, потому выбирать ему не пришлось.

    – Господин, на твоём месте я бы перестал думать о себе как о фракийце и начал бы считать себя уроженцем Тавриды или Скифии, или даже окрестностей Трапезунда, словом, какой-нибудь земли, не имеющей отношения к конфликту вокруг Фракии. Единственное, что не даёт тебе покоя, это твоё самоотождествление, поэтому избавься от этого вопроса, как я избавляюсь от помоев, которые ты велишь мне выносить. Поверь, я делаю это безо всяких сомнений. Сделай так же и ты.

    – Можно ли считать себя греком?

    – Кем хочешь считай себя, только не фракийцем, живущим в греческом Аналуполисе. Да, даже греком можешь считать себя, если уж коварная судьба толкает человека на подобное, – подтвердил Олигофалл, всем своим видом демонстрируя убедительную комбинацию осуждения и согласия.

    На этом раб был отослан выносить помои, а Гедонис, охлаждая горячие ладони водой из лутериона, некоторое время думал, смотрел на небо и ждал знака свыше. Но голубям к тому времени было жарко летать, кот лежал в тени кустов лавра, а о богах мы и сами знаем безо всяких античных преданий. Таким образом, решение Гедонису пришлось принимать самому, и хотя его тревожила собственная самостоятельность, ведь правильнее было бы возложить ответственность за это решение на богов, но он был родом оттуда, где мужчины тверды духом и даже в старости не боятся собственных детей. Подумав, он решительно призвал к себе Олигофалла.

    – Возьми осла, раб мой, того осла, которого кормил ты, чтобы он однажды увёз меня во Фракию, и уведи его с глаз моих, чтобы он не напоминал мне об этой стране.

    – Осла? – спросил Олигофалл, который, вынося помои, успел вздремнуть, но не успел проснуться.

    – Осла, осла! Ты плохо понимаешь? Осёл – это другой ты, но только ты кормишь его, а не он тебя. В этом есть различие. Так вот, возьми его и уходи сам. Я не хочу, чтобы вы оба, два осла, напоминали мне о той Фракии, которой я уже не принадлежу.

    – Так ты освобождаешь нас? – спросил изумлённый раб.

    – Только от рабства, не от глупости. И захвати с собой вот тот колпак. Он мне не нужен более совсем.

    Поблагодарив Гедониса из Аналуполиса, бережно подобрав брошенный фракийский колпак и взяв с собой осла, Олигофалл пустился в путь по змеящейся дороге, обозначенной стражей из стройных, похожих на наконечники копий, кипарисов. Отойдя от усадьбы бывшего своего господина, бывший раб расправил колпак, отряхнул его и надел на себя. Будь мы там, то нам показалось бы, что и взор его при этом прояснился, и сам человек словно преобразился, наполнившись целеустремлённостью и силой. Причиной ли тому события дня или странный колпак – как знать? Нити судьбы плетут не люди, люди только путаются в этих нитях.

    Его действительно звали Олигофалл. Он посмотрел на солнце, сел на осла и направился на север, через земли Македонии в пределы своей любимой Фракии, в которой один только колпак может значить больше, чем те люди, которые его носят.

    И если говорить об этой истории, то античные предания ничего нам больше не могут рассказать, они ничего более нам не оставили. В этой недоговорённости есть некоторая прелесть, и давайте ею удовлетворимся, оставив прочее прочим.

    Конец

     

     

    Примечания:

    Фракийский колпак или шапка – традиционный головной убор из лисьей шкуры.

    Фракия – государство, занимающее территории, примыкающие к месту современного Стамбула, граничило с Грецией и Македонией в разное время по-разному.

    Пирос – глиняная бочка, ёмкость грубой формы.

    Амфориск – небольшой изящный керамический сосуд, предназначенный для хранения благовоний, духов.

    Лутерион – чашеобразный вид посуды.

    Но только не фракийка! – якобы считается, что фракийские девушки не хранили свою девственность до замужества, но, став жёнами, были верны своему мужу.

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29