Добро Пожаловать

Игорь Булатовский

 

 


Стихотворения

 

 



    Гофман и немного Голдинга

    Повелитель блох говорит Повелителю мух:
    «Нас больше, в нас крепче народный дух,

    мы не хватаем с неба подгнивших звёзд,
    наш прыжок невысок, но стоит учесть наш рост,

    нас не влечет культура, мы не хотим быть
    кем-либо, кроме себя; всё, что нам надо,— прыть

    и расчет углов, а остальное — чушь
    собачья, человечья; да, еще у нас нету душ,

    только чужая кровь, распирающая брюшко,
    нас легко удавить, но удивить нелегко,

    особенно — смертью, особенно — целый полк,
    спросите мадам Ротшильд, она в этом знает толк,

    она в этом съела собаку, ту, что заели мы,
    см. ее «Каталог» — там нас несмертные тьмы».

    Повелитель мух говорит Повелителю блох:
    «Мой народец тоже совсем не плох

    и совсем не мал, а что касается духа масс,
    если придется, то мы и в этом сделаем вас,

    нам не чужда культура, прежде всего — декаданс,
    линия, став пятном, нас вводит в священный транс,

    мы презираем Евклида, кривое пространство — наш
    дом, наш Элизиум, полный нектарных чаш,

    вы утратили крылья, а нас они могут влечь
    хоть на седьмое небо, и голос их — наша речь,

    да, мы боимся смерти, но не устанем жужжать
    о том, что смерть — наше благо, что смерть — наша мать,

    наше обетование, наша вера, и об этом жужжа,
    мы чем дальше, тем тверже знаем, что у нас есть душа».

    Говорит Принц пиявок повелителям тех и других:
    «Этот спор имеет значение только для вас двоих,

    я о своем народе не знаю почти ничего,
    потому что, сказать по правде, никогда не видел его;

    нет, у меня есть глаза, целых пять, просто каждый раз
    пропадает желание разглядывать эту мразь,

    тихо сидящую в тине; знаю только, что каждый холуй
    только и думает, как бы запечатлеть поцелуй

    на чем-нибудь юном и нежном и до смерти зацеловать,
    как я — Гамахею, даже не затаскивая в кровать;

    жаль, что здесь нет короля клещей, государыни комаров,
    императора мошек, цезаря слепней, негуса мокрецов,

    вот, с кем бы поспорить, помериться силами вам,
    поделиться основами гематополитических программ,

    вот перед кем вам бы вздернуть или насупить бровь,
    а я, с вашего позволения, удалюсь переваривать кровь».

     

    ***
    Отечество детей, дитячесто отцов,
    един заплаканный детинец,
    где мамки цацкают капризных мертвецов
    и в пухлый кулачок суют гостинец,

    а те всё не умрут, всё скачут по полам
    своей березовой лошадкой,
    пока вдоль красных стен, разрублен пополам,
    до самого седла, их тятя тенью шаткой

    на грустной комони трясется день и ночь,
    подковками выстукивая время,
    пытаясь втолковать себе и растолочь,
    зачем вступил он в золотое стремя.

     

    ***
    В смирительной, с ложечкой дегтя во рту,
    под мертвой от счастья звездой
    родиться в огромную речь-пустоту,
    где каждая правда видна за версту,
    где ложь растянулась верстой.

    Родиться и жить, как за пазухой у
    немого метельщика — щен,
    учась одному золотому му-му,
    чтоб стало потом неповадно уму
    просить себе смысла взамен

    доверия, переводящего бред
    на ясный собачий язык,
    и черный от крови, тяжелый послед
    под воду таща как последний ответ,
    разумный выдавливать крик.

     

    ***
    Смерть смотреть отсюда лучше...
    Не дыша на Ниневию,
    голубок, сидящий в куще,
    тянет горестную выю.

    Обожженный, глинный, длинный
    город станет горстью пепла
    на ладони неневинной,
    что для этого окрепла.

    Тыква выросла большая
    в голове моей сгоревшей,
    и гляжу из шалаша я
    на не пивший и не евший

    город, все свои ворота
    отворивший силе правой,
    что ударит с разворота
    так, что левую от правой

    и скота от человека
    отличить не сможет ветер —
    перехожая калека,
    что на посох, как на вертел

    нанизала голубочка,
    убежавшего из чрева
    и сидящего что квочка
    на яйце большого гнева.

     

    ***
    Брат мой, близнец, к моему затылку
    причепившийся пятнышком тепла,
    разделивший со мной золотушную жилку,
    сквозь которую в меня утекла,
    как Нева — в Петербург из Ленинграда,
    жизнь твоя у нетей на виду,
    став продольным срезом Эльдорадо,
    превратившись в желтушную руду,
    мы с тобой никогда не говорили,
    не бросали говорить никогда,
    золотце моей тщедушной были,
    счастье слова, сиамушка-беда.

     

    ***
    С бесконечностью на петлицах
    нам не страшно померанц.
    На зарывшихся в землю лицах —
    лихорадочный померанец.

    Потерпи-ка еще немножко
    до скончания времен.
    Шевелится паучья ножка
    с канканадою в унисон.

    Паучочек на гандикапе
    из оставшихся семи
    убегает в траву сатрапий,
    всесожженную людьми.

    Вот закончится бомбоёжка,
    оторвешь лицо от земли:
    в глазу — кашка, на брови — блошка,
    на лбу вечности кругали.

     

    ***
    В пальцы глины от избытка
    льется мертвая вода,
    за щекой пищит улитка,
    истекая прямо в ад.

    И оттуда, ниоткуда,
    поднимается в тебе
    лярва этих мест, паскуда,
    приговаривая «ёпть».

    Бледно-белая, слепая,
    гололица, голодна,
    своего хотяща пая
    в гнездах голубиных анд.

    Вороватая личинка
    вылезает из горла,
    венецьянская скотинка,
    язычок от соли ал.

    То-то чешется и жжется
    говорить из всех смертей
    и лемура-криворотца
    посылать соримлян еть,

    чтоб гремели в медны тазы,
    чтобы в рот набрав бобов,
    речь свою вели, заразы,
    от отеческих гробов.

     

    ***
    крутится вертится встав на ребро
    музычка черствого цвета
    белый пьеро получает в ебло
    черный пьеро получает в ебло
    где-то сгорела котлета

    можно из песен составить скелет
    на проволочных крючочках
    можно из сердца наделать котлет
    с молотым перцем наделать котлет
    или рассольник на почках

    можно костьми в эту музычку лечь
    рядом с огромной мужичкой
    и по одной в ее жаркую печь
    и по одной в ее жадную печь
    косточки спичку за спичкой

    будет и охать она и стонать
    брюхом тебя прижимая
    родина-баба етить твою мать
    родина-баба эдипова мать
    к травке червивого рая

    на спину ей будет капать слюной
    полной разумного яда
    желтый ублюдок родимый родной
    желтый ублюдок ваш общий родной
    с облачка доброго ада

    ну а когда до последней дойдет
    косточки точки бороздки
    вытрет пьеро окровавленный рот
    вытрет пьеро намалеванный рот
    юшку сморкнет на подмостки

     

    * * *
    Orbis круглый, деревенский,
    мир — ответ, а не вопрос,
    яблоко, что Ян Коменский
    детям к завтраку принес
    и разрезал пополам,
    сок разбрызгав по столам.

    А внутри его сердечка —
    церковь с башенкой, гора,
    то ли море, то ли речка,
    ялик с парусом, жара,
    облаков густой парик
    землю превратил в парник.

    И стоит над облаками
    на лучах, как паучок,
    солнце, топая пучками
    золотых, щекотных ног,
    и хохочет мир простой
    от чечетки золотой.

    И лежит под миром сажей,
    выскобленной из печи,
    ночь, а в ней лежат пропажей
    лун стальные калачи,
    и грызут их мыши звезд,
    зубы точат, кормят хвост.

    За столом, в чернильной луже,
    я сижу, тупя очин.
    Veni, puer! Мудрый муже,
    я хочу не знать причин —
    только яблок вкус и цвет:
    джонатан, апорт, ранет..

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29