Добро Пожаловать

4. Наследник Костелли


Аня выразила громкое недовольство тем, что Том Филкинз первым делом подошёл — протиснулся бочком между краем кровати и шкафом — к окну и... спросив, правда, «можно?», но не дождавшись ответа, распахнул его настежь.

В этом было что-то нахальное, я подумал, что странное у Ани о нём было представление, он выглядит не как туманный «творец творцов», каким она мне его описала – как этакое высшее существо, в голове которого содержимое всех галерей и музеев... А – как банкир в комиксах или — ещё лучше — на советских плакатах: такой же плотный толстячок без шеи хотя здесь — и без чёрного цилиндра... широкое лицо — не только от того, что заплывшее, но вообще: Том Филкинз был ширококостным человеком лет тридцати-сорока, при этом приземистым, как я уже сказал, т. е. не низкорослым, а вот именно казалось, что он не только вжал голову в плечи, но и весь как-то вжался в землю, подмяв под собой палас, как каток.

Я ведь ожидал увидеть... Но не так важно уже было, что я там ожидал, тем более, что Тома Филкинза я не ожидал увидеть — никак.

В дверь постучали три раза, я спросил, кто там, и услышал «Том Филкинз. Галерист».

Аня закричала: «Открой», — а когда я, сказав «Wait» и вынул мой трофей из шкафа, она бросилась на меня, но я — в этот раз немного грубо толкнул её, она упала на спину — на кровать, хотела сразу же броситься снова на меня, голая распоясанная и распаренная баба-печь-не перечь... этакая бой-баба, да.

Но увидев, как я вставил глок за пояс, точнее, не увидев, а вот так — я, вставив глушитель сзади за ремень под рубашкой, застегнул на себе ещё и ортопедический пояс, который я нашёл у Ани в подвале и прихватил с собой... После чего показал ей обе руки.

«Просто на всякий случай, — прошептал я. — Мало ли кто там с ним...»

Она кивнула, подобрала края полотенца, а потом приподнялась на кровати, чтобы в него завернуться. «Ты не будешь одеваться?» — спросил я. «Да открывай уже наконец!» — сказала она.

Бесшеий реднек, который обнаружился за дверью, как-то меня убедил — улыбкой, взглядом, подмигнул этак хитро, но — по-добряцки... Убедил, в общем, что он не кусается, после чего я отступил от двери, и он просочился в номер.

Где и без него было тесно, пар из душевой ещё шёл в комнату, поэтому желание Филкинза распахнуть окно было непреодолимым.

Видно было, что он весь мокрый уже больше даже не от дождика снаружи, а от испарений собственного тела.

Аня начала было: «Донт ду...», — когда он открыл окно, но махнула рукой.

— Вы что, такие напуганные, что и окна боитесь открывать? — улыбнулся Том Филкинз.

— Не совсем, — сказала Аня, — просто я только что из душа.

— Так что случилось?

— Не здесь, — сказал Аня, — давай пройдёмся.

В парке Аня «выдала» Тому немного другую версию наших «приключений».

С той разницей, что я не убивал убийцу, который приходил по Анину душу в Анино отстутствие, заставал там меня, притворившегося спящим, ощупывал всё вокруг и, не найдя никакой Ани — всё это левой рукой, с пушкой в правой руке... он в конце концов уходил, оставляя меня в спящих по вполне очевидной причине: за меня ему никто не заплатил.

Том стал сомневаться, что я с полуприкрытыми глазами — минимум, если не плотнее... ну хорошо, периодически я приоткрывал щелки... всё равно: что я мог так стопроцентно разглядеть, что там у человека в руке, да ещё в полутьме полуподвала...

Если сам человечек  мне не приснился, конечно, вместе со своим пистолетом — или просто чёрной перчаткой?..
 
Я едва не полез за спину, чтобы предъявить «вещественное доказательство».

Что Том не побежал бы сразу в полицию, если бы мы рассказали ему всю правду, ни я, ни Аня, да и никто бы, я думаю, не мог быть уверен в тот момент, скорее, можно было предположить обратное — что помчался бы на всех парах...

Так как в нашей версии истории для Тома был небольшой, но всё-таки элемент — выдумки, чтобы наши слова где-то случайно не разошлись, я в течение следующего часа в основном играл роль молчуна, который не так хорошо, как Аня, знает язык, и кажется, Том в это поверил, и говорили преимущественно они.

— ...и даже более чем. Меня назвали наследником Костелли.

— Стало известно, что ты внебрачный сын?

— Ты знаешь, иногда не обязательно быть родственниками...
 
— То есть старик хочет просто так отписать тебе... За красивые глазки?

— Да нет, если бы. Меня так назвали — не в смысле денежного наследства, а в смысле, прости господи... духовного, Анна. «Successor»! Хотя я дословно тебе процитировал, они там написали: „inheritor“. В «Нью-Йорк Таймс», представь себе.

— А, — сказала Аня, видно было, что она сразу потеряла к этому интерес.

— От денежного наследства Лео я бы не отказался, как ты понимаешь... но от слов «Наследник Костелли», которое они вынесли в подзаголовок, меня слегка передёрнуло... И в тот же самый момент я сказал себе: хэй, да мало ли кого так называли, это газетный штамп, который поставили на каждого второго галериста, достигшего определённого уровня... В конце концов, если эти дурацкие таблички регулярно развешивают на спины художников: «Джаспер Джонсон из Праги», «техасский Пикассо», «аризонский Мондриан»... то почему галеристы должны быть неприкасаемыми, да?.. Это хороший знак на самом деле. Это знак того, что сделан ещё один шаг — прочь от пропасти. Что я не только выкарабкался, но и отполз от неё уже на достаточное расстояние, после чего снова встану на ножки... и теперь уже нас ничего не остановит. Твоя следующая выставка снесёт башню всему Манхэттену. А перед этим ещё будет сеанс симультанной игры... Анна, скоро все будут сравнивать не меня с Костелли, а Костелли — со мной! Старый хрен сам придёт на наш вернисаж и...

— А что это за «одновременная игра»? — спросил я, когда Том немного выдохся.

Я увидел, что Том Филкинз сразу стал серьёзным.

Да и Аня тоже как-то поджала губку...

— Можно? — тихо спросила она у него.

— Ни в коем случае, — сказал он.

Я поднялся со скамейки, я хотел уйти, раз они так... но медлил. Стал перед ними, заложил руки за спину — я увидел, как напряглась Аня... Как? Слегка. Она ведь не считала меня сумасшедшим... Ну разве что... very slightly mad, ОК.

— Так что? Неужели вы не скажете мне, что такое эта ваша «симультанная игра»? — спросил я, стоя перед ними.

— Это наш секрет, — сказал Том. — На этом построен весь бизнес, нужно сделать нечто, чего нет ни у кого в этом мире, понимаешь? Вот именно для того, чтобы это не сделал одновременно ещё кто-то... Я не могу сказать ни слова, кроме того, что это концепт выставки, в которой примут участие десятки художников. Но что это будет — ты увидишь только на вернисаже, — и он вдруг рассмеялся, и даже хлопнул несколько раз в ладоши. — Аня, пожалуйста, никаких больше наводящих слов. И вообще: нам надо поговорить теперь с Аней конкретно о делах, ты уж прости...

Аня сказала:

— Ты не мог бы подождать меня в отеле?

— Ещё чего, — сказал я.

— Тогда в кафе, — сказала Аня, — может, у китайцев, которых мы нашли вчера?

— Да мы недолго, — сказал Том.

— Ну тогда я подожду вас вон там, — сказал я, указав рукой на другую аллею.

Когда толстяк встал и откланялся, мы пошли с Аней в сторону театра Делакорта, где в тот момент не разыгрывалось никаких шекспировских драм, Ане просто хотелось помедитировать, глядя на пустой амфитеатр, что-то впустить в себя для будущей картины, я не вникал, слегка обиженный тем, что меня не посвящают не только в дела — да и на хрен мне их дела? Но  в какой-то жалкий концепт...

Но я это «съел», да, и когда Аня осмотрела с разных сторон пустые скамейки, мы заговорили о «нашем девичьем»...

После нескольких отброшенных, рабочей версией на тот момент была некая миссис Порт, восьмидесятипятилетняя — Аня подсчитала... женщина, у которой Аня работала служанкой семь или восемь лет назад.

Ну т. е. не сама миссис Порт стала нашим «подозреваемым номер один», а дочь, которой миссис Порт задумала отказать в наследстве «за все грехи её тяжкие», а в ответ на вопрос, кому же она всё оставит, имея единственную дочь и не имея внуков, миссис Порт невозмутимо отвечала: «Анне».

А на вопрос дочери «Кто это?» отвечала: «Это ангел».

Во всяком случае, миссис Порт воспроизвела этот диалог Ане, а когда та стала корить её за то, что она так жестоко подшутила над собственной дочкой, миссис Порт сказала: «А я вовсе не шутила».

Аня, неплохо зная её (она работала у неё четыре года), была полностью уверена, что она шутит... но согласилась, что нужно поговорить с ней.

Проблема была в том, что та «забаррикадировалась» в своём «внутреннем замке», как называла Аня её гиперквартиру на Верхнем Ист-сайде.

«Зашифровалась», как говорили у нас ещё до того, как появились после перестройки эти кнопочки, замки-домофоны, врезанные в двери подъездов...

В общем, отрезала контакты с внешним миром, как это делали в старости некоторые актрисы...

Аня попробовала всё же набирать номер — там никто не брал трубку.

Была ли ещё жива миссис Порт?

Вероятно, да, потому что иначе выходило, что наследница засуетилась как-то слишком поздно...

Хотя в случае смерти формальной наследницы, скорее всего, наследство автоматически переходило к родной дочери...

Но Аня почему-то совершенно уверена была, что миссис Порт жива, никаких доводов она при этом мне не привела, почему, собственно, в таком почтенном возрасте... всё может быть, конечно, да, но её уверенность передалась мне и, узнав, что дочь-алкоголичка (тоже уже в приличном возрасте, хотя она и была поздним ребёнком) недосягаема (живёт в Европе — Южная Франция, иногда Фиджи, что-то ещё... и, так или иначе, а в Нью-Йорке она практически не бывает), я сказал, что самое разумное — это попробовать нанести визит миссис Порт.

Поговорить по душам о её душеприказчиках...

— Тебя не пропустит консьерж, — сказала Аня, — точнее, целый взвод консьержей... Ни за что на свете.

— А если подождать у подъезда? Ну выходит же она на улицу когда-то — подышать воздухом? В Парк заходит, ну я не знаю... на скамеечке посидеть, разве нет?

— Нет.

На улицу миссис Порт и тогда уже не выходила, по словам Ани, всё необходимое доставлялось в виде delivery к ней домой.

Продукты в основном из лавки ближайшего зеленщика — миссис Порт была вегетарианкой.

Воздух?

Миссис Порт вполне устраивал микроклимат в её «биотопе», включавшем в себя небольшой лес.

Хотя миссис Порт жила не в пентхаузе, но ключи от верхнего леса у неё, как и у всех жителей дома, имелись, было где побродить по тропинкам и полежать на полянке.

Мне это не надо было объяснять — что такое «верхний лес», поэтому, когда Аня мне начала его живописать — «Не сад, а вот именно лес...», — я даже подумал, что видел тот самый — по которому гуляет миссис Порт.

Особенно меня поразили тогда скирды на лужайках.

Когда я вышел из лифта и заметил внизу зелёный квадрат леса, пригляделся и не сразу понял, а когда понял — не сразу поверил, что он находится на крыше другого дома, а не на земле... вероятно, ещё и потому, что никогда не ездил до этого в вакуумных лифтах и не мог поверить, что за две секунды лифт поднял меня на такую высоту.

Оказалось, что это я видел другой лес, на другом доме, похожий... так или иначе — вертолёта у меня не было, даже пропеллера...  и встречаться с миссис Порт на крыше мне, стало быть, вряд ли предстояло — мне нужно было найти способ попасть к ней в квартиру снизу.

И на следующий день я зашёл в лавку ботвинника, снабжавшего внутренний замок миссис Порт овощами.

Даже названия этих съедобных, надо полагать, растений я по большей части не знал.
И отвергал многочисленные предложения персонала помочь мне — при этом запоминая их лица. Персонала было много — внимание к каждому покупателю там было не меньше, чем в дорогом бутике. И вот, рассмотрев их всех — продавцов, я, наконец, «нашёл что искал», взял какую-то ботву наугад, похожую на сельдерей, или пастернак, купил и положил в сумку, ещё раз окинул взглядом продавцов, которые были в тот момент в основном зале и с тем и вышел из лавки. Прошёл несколько блоков по направлению к дому миссис Порт и занял позицию в кафе, ближайшем к углу авеню и улицы, метрах в пятидесяти от которого был её подъезд.

Аня сказала, что деливери доставляются в квартиру самими посыльными, а не службой охраны, как это бывает в других подобных домах (где охранники перенимают коробки и несут их в квартиры), чем подтвердила реальность моего плана, сама того не зная.

Потому что узнав, она бы меня не пустила, или попыталась, по крайней мере, отговорить, да я и сам понимал, что всё это рискованно-не-то-слово, неизвестно, как поведёт себя разносчик, да и миссис Порт при таком прониковении могла, скажем так, закричать.

Но меня уже невозможно было остановить, я не знаю, почему, может, из-за своей одноклеточности — которую я иногда и сам осознаю... я уже чувствовал, что во мне завёлся заводик-механизм... Как в заводной игрушке, да.

Аня об этом не знала, сама она направилась с утра в мастерскую её знакомых на Вотер-стрит, где она намеревалась начать новую картину — тут уж её не смог отговорить я, все мои аргументы, что это опасно, любая инфо о том, где она бывает, пока мы не знаем, кто присылал душегуба, может стать роковой... она не поддалась на мои уговоры — я быстро понял, что это бесполезно, кроме того, это давало мне возможность попробовать осуществить мой план.

И пока Аня там красила скамейки и жителей своей Битвинии... я смотрел в окно кафе на граждан США, идущих сквозь какой-то день двадцатого века, иногда переводя взгляд на кофейную гущу, или точнее, разводы на стенках чашки, где перед этим был капучино — я выпил уже третью, кажется, и теперь только посмотривал на узоры, как бы «гадая».

Во всяком случае, так это выглядело, наверно, со стороны — посетитель, от нечего делать, медленно поворачивал чашку в руке, пробуя разглядеть там будущее.

По дороге я видел, кстати — рядом с кафе, вывеску «Psychic», такой подвальчик — я бросил туда короткий взгляд, может, это и подсказало мне, как мне растянуть кофейную паузу.

В кафе звучала негромкая музыка, я помню, что когда Blondie запела „The Heart of  Glass“, у меня что-то засосало под ложечкой.

То есть не только песенка, но вся ситуация показалась уже прожитой когда-то, и это, как ни странно, прибавило мне спокойствия.

Хотя что тут странного? Сознание того, что всё это уже видел когда-то и забыл, и вновь забудешь... ну вот что-то такое мелькнуло, да.

Через пару секунд я увидел, что по другой стороне улицы быстро вышагивает парень, которого я видел в лавке зеленщика.

Идёт с крупной коробкой, прижимая её к груди и частично к животу.

Голос Блонди проехал поворот «In between
What I find is pleasing and I'm feeling fine...», и я покинул кафе, перебежал через дорогу и, догнав парня, спросил, нет ли у него для меня сигареты.

Он, не сбавляя шаг, посмотрел на меня, как на сумасшедшего, сказал  «Fuck off!» и продолжил было путь, но нет — я теперь уже стоял перед ним.

Он явно боролся с искушением ударить меня коробкой по голове... но коробка была слишком ценной, он не мог, конечно, так поступить, надо было для начала поставить коробку на землю, чтобы потом уже оттолкнуть меня... в общем, всё это стало вдруг как-то для него сложно, легче было вступить в диалог.

— Что ты хочешь? — спросил он. — У меня нет сигарет.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, кому ты это несёшь.

— Чего это вдруг?

— Если ты несёшь коробку тому, кому я думаю... ты должен будешь отдать её мне.

— Что?!

— А то, что я сделаю твою работу за тебя. И ещё приплачу — сотню баксов. Ну, как тебе предложение?

— Если ты сейчас же не провалишься сквозь землю, — сказал парень, который явно был откуда-то из другой Америки — Южной, ну да... — то я позову полицию.

— Не стоит, — сказал я, — зачем тебе встревать в чужие дела?

— Это я встреваю в чужие дела?! — удивился он. — Ну погоди, я сейчас, — он  решил-таки поставить коробку на землю.

После чего я быстро достал из своей сумки бумажный пакет и показал ему, что находится там внутри — так, чтобы он это видел, а прохожие нет.

Во всяком случае, на нас пока никто не обращал внимания, все шли дальше своей дорогой...

Я засунул правую руку в пакет и после некоторых манипуляций левой рукой глок оказался у меня в правой, покрытый бумажным пакетом.

Я наклонился и, почти не меняя положение руки, накрытой пакетом, залез левой рукой в коробку с овощами.

Шарить там долго не пришлось — квитанция лежала сверху, и я прочёл на ней «Джессика Порт».

— Пойдём, — сказал я. — Ты прости, но я оказался в такой ситуации... когда терять нечего. А ты можешь помочь из неё выбраться. Пойдём вон туда, — сказал я, махнув свободной рукой в сторону кафе.

Он пожал плечами, попробовал ехидно улыбнуться. Нагнулся, поднял с земли коробку и пошёл со мной.

— Ты меня подождёшь, — сказал я. — Разговор будет недолгий, вопрос у меня к ней  довольно простой. Я думаю, справлюсь минут за пятнадцать. Я заплачу тебе сто баксов, как я сказал, вот, держи половину.

— Убьёшь старуху? — спросил он, сунув деньги в карман.

— Да нет, — сказал я. — Мне просто надо с ней поговорить.

— И ты собираешься туда идти с... этим? — сказал он.

Глок я по дороге переложил из пакета за спину, решив, что парень достаточно напуган и не будет делать глупости, понимая, что, какой бы я ни был плохой коу-бой... выхватить пистолет из-за спины — дело одной секунды, а что вокруг — люди, так он ведь уже понял наверняка, что я отморозок.
 
— Ну а что, — сказал я. — Я не собираюсь его там доставать. Его никто не увидит. Просто так, на всякий случай.

— Там на входе охрана тебя обыщет, — сказал разносчик овощей. — Каждый раз, прежде чем пропустить меня в дом, меня осматривают.

— Правда?

— Ну да, не очень-то тщательно, скажем, щепотку травки они бы не заметили, если спрятать её, скажем, в другую зелень.. но это?

Меня немного удивило то, что он решил мне помочь в большей степени, чем от него требовалось... Впрочем, он думал о себе, конечно, моё разоблачение в его фартуке и с его коробком... Хотя если бы у меня при этом нашли оружие, это его как раз бы оправдывало — действовал под угрозой для своей жизни... Но бой плохо думал, или ему вдруг стало просто интересно во всё это поиграть, что бы там ни было... он был совсем ещё юн — «мальчики любят такие вещи».

Я в свою очередь немного подумал, вынул глок из-за спины, засунул обратно в кулёк, а кулёк в сумку.

— Даю тебе всё это на хранение, пока я не вернусь.

— Нет! — сказал он.

Я подумал, что когда глок был в руках у меня и смотрел на него сквозь бумагу, он не выглядел таким перепуганным... И это мне что-то напомнило.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Марио.

— Ты подождёшь меня, Марио, — сказал я голосом гипнотизёра, выступавшего когда-то в районном ДК. — Не бойся, это как... это как трава, которую ты же сам и упомянул.

— Что-что?!

— Эрнст Юнгер, это такой известный человек... ему почти сто лет, или уже за сто, так вот он писал, что настоящий приход похож на то, как если бы у тебя в руках вдруг очутилось боевое оружие — да-да, из воздуха прямо у тебя в руках, прямо в городе, вокруг люди.
А Юнгер знает, что пишет — он перепробовал все наркотики в мире и побывал на всех мировых войнах, так что ты уж поверь — бывают такие приходы... за хранение сумки я заплачу тебе дополнительно. Вот, держи ещё. Считай, что мы с тобой просто хорошо покурили и решили... дать затянуться миссис Порт. Живи и давай жить другим... Возьми себе кофе, бейгел, и будь хорошим мальчиком. Всё, я пошёл делать за тебя твою работу, — я встал и, не давая ему опомниться, снял с него фартук, надел на себя, после чего поднял с пола коробку с овощами и фруктами и быстро пошёл к выходу из кафе.

Почти бегом — время, как говорится, пошло, и надо было действовать, пока время работает на нас, пока не прошёл гипноз... а то, что была при этом какая-то вероятность — почти нулевая, впрочем, но всё-таки, — получить пулю в спину, придало мне, скажем так, дополнительной прыти.

Марио-бой не соврал, там был таки чек-пойнт, прямо в подъезде два парня, похожие на тяжелоатлетов, дурели от безделия, и один из них небрежно обыскал меня.

Заинтересовался ортопедическим поясом, заставил снять, осмотрел, как пойманного за хвост питона... я сказал, что у меня проблемы с позвоночником, он покивал, отдал... и вот я уже шёл дальше, вызывал лифт, ехал в лифте, лифт останавливался на шестом, в лифт входила женщина в полупрозрачном платье без лифчика, в руке у неё был сложенный шезлонг, нетрудно было догадаться, что она едет в лес на крышу, а она, в свою очередь, легко догадалась... а потом, когда спросила и я кивнул, попросила передать привет миссис Порт от Сюзен.

Время потекло медленнее — это был долгоиграющий лифт...  и что-то было пронзительное во взоре этой Сюзен, не только заигрывающее... я подумал, что если бы не выложил глок и меня с ним каким-то образом пропустили внизу, она бы всё равно рассмотрела его у меня за спиной — глаза у неё как Х-лучи, может, она работница спецлужб, бывшая, кто её знает, а может, паранойя, или всё это вместе... Но вот уже лифт приехал, я попрощался и вышел на лестничную клету.

Миссис Порт встретила меня словами:

— Эти идиоты испортили мне мебель!

То, что миссис Порт в её возрасте может быть не в себе... почему я об этом даже не подумал? И как с ней тогда говорить...

— Да-да, — сказала она, — прощай, мебель... — последние слова она почти пропела и сделала жест ручкой, как бы помахав улетевшей мебели, прозвучавшей при этом не как «фёнитча», а как «фьютча».

В квартире, если это можно было назвать квартирой (переступив порог, я сразу же согласился с Аней — внутренний замок), не было никаких следов ремонта, мебель стояла на местах, вся она была тёмного цвета, может быть, из чёрного дерева, колониальный стиль... Я бы и так не стал присматриваться, к тому же я в следующий момент немного опешил, увидев Анину картину.

Огромного формата — мне показалось невероятным, что Аня в своём подвальчике могла так размахнуться... и в то же время с первой секунды у меня не было никаких сомнений, что это картина кисти Анны Р.

Может быть, она писала её в студии знакомых на Вотер-стрит — по её словам, большой, как баскетбольный зал...

— У вас хороший вкус, молодой человек, раз вы сразу обратили внимание... рабочие должны были просто переставить кое-что в связи с этой новой вещью... а вместо этого учинили целый погром... ну да ладно, давайте ставьте сюда коробку, давайте квитанцию... Ах, у меня нет наличных... совсем, но я не хочу оставлять вас без чаевых... Знаете что, я вам выпишу чек на два доллара, окей? Как вас звать? — она изготовилась, подписав квитанцию, выписать мне чек на два доллара...

— Откуда у вас Анина картина? — сказал я.

— Вы знаете её? — выронила ручку миссис Порт. — Ну да, я услышала ваш русский акцент, конечно... Но я не знала, что все русские знают Анну.

 — Не все, — сказал я. — Но я пришёл к вам от неё. Миссис Порт, у Ани большие проблемы.

— Что случилось?! Стоп. Давайте я попробую угадать. Знаете что... о Томбли все говорят, что если покупаешь его картину, то будь уверен: лет через десять он заберётся ночью в твой дом, как тать, с кисточкой — чтоб дописать её... Ну, такой анекдот ходит... у меня есть две картины Томбли и одна скульптура, в другой комнате, идёмте, я вам покажу... А впрочем, потом, что это я, растерялась... они там мирно соседствуют с моим Ротко... И Сай ко мне ночью ещё не проникал в дом, нет... Но я поэтому подумала, что Аня послала вас за картиной... С перепугу забыв: Аня же не знает, что это я её купила... Её и ещё пять работ, они ещё не развешены, мне надо подумать, перестановки оказались совсем не так безопасны — мне испортили мебель.

— Странно, — сказал я, обводя рукой зал, — вроде бы у вас столько места...

— Ну что значит... Картинам нужно пространство, оно есть у меня, да... но всё равно – его нужно правильно использовать... ведь самое страшное для холстов это теснота, этого нельзя допустить... и соседство тоже — даже при таких расстояниях, всё-таки важно, диалог линий и красок... Я не верю, что Аня прознала про картины, галерист подписал специальную бумагу о неразглашении моего имени, и ему нет смысла меня злить... Живу я замкнуто, картины покупаю для себя, как и платья... Возраст, молодой человек... Не буду плакаться вам в фартук... Лучше рассказывайте поскорее, что с Аней.

Она жестом предложила мне сесть на длинный диван из белой кожи, или светло-кремовой, буквой «Г», после чего я рассказал ей ту же самую версию событий, которую Аня рассказала Тому Филкинзу.

Миссис Порт внимательно слушала, не перебивая. Она продолжала молчать некоторое время, когда я закончил. И тогда я прямо и без обиняков сказал ей о нашей «рабочей гипотезе» — о её наследстве... После чего миссис Порт вышла из состояния глубокой задумчивости.

— Нет, молодой человек, вам с Аней придётся искать в другом месте. Просто потому, что наследство давно оформлено на Луизу — мою дочь, и она это прекрасно знает. Видела все бумаги... Что касается Ани... то эта покупка, между нами говоря, и есть частично... Ну, вы меня понимаете?

— Кажется, да, — сказал я.

— Я заплатила за эти картины — все вместе — хорошую шестизначную сумму.

— А вот этого я не знал, — сказал я, — Аня мне не говорила.

— Ну, она ведь и не обязана вам это говорить, правда? Она начала рисовать с моей лёгкой руки, и я чувствую какую-то ответственность за девочку... Она так мила... А когда я увидела картины в галерее Тома, я была поражена. Правда-правда.... Я бы их купила и так, но не за такие деньги... Хотя я уверена, что они так и будут стоить — через несколько лет... Может быть, через пять, может, через десять, а может быть, и раньше — у меня чутьё, кроме того, я сама ускорила этот процесс — своей покупкой. Хотя это, конечно, не означает, что завтра же начнут и другие покупать по такой цене.

— А кто знал об этой покупке, кроме вас и Тома Филкинза?

— Ну все... Это же открытая галерея... Только вот никто не знает имени покупателя — покупатель инкогнито, это совершенно в порядке вещей,  тут ничего странного нет.

— Так кто же тогда её мог заказать? — сказал я. — Как вы думаете?

— Я не детектив, — сказала миссис Порт. — Почему вы не обратились в полицию?

— Аня не хочет. Категорически.

— Странно. Ну кто мог, кто. Кто угодно. Кто-то, кто знал о покупке и думал, что она хранит деньги дома в чулке... Чушь? Тогда завистники. В Нью-Йорке сто тысяч художников, которые могли смертельно завидовать Анне... Но такое мог сделать, наверно, только кто-то из близких друзей. Да-да. Ну это так, предположение, вы же спросили... Я не знаю! Я не понимаю, почему вы не обратитесь в полицию...

Мне показалось, что мне всё же удалось убедить её не делать этого вместо Ани.
Я пообещал, что я передам всё Ане в точности, и она с ней свяжется — миссис Порт  написала мне какой-то особый телефон, по которому Аня сможет это сделать. Взяла с меня слово, что я не скажу о картинах, но... видно было, что она не очень-то мне верит и говорит скорее по инерции, ей надо обо всём этом ещё подумать, и она — явно чтобы сменить тему, разрядить напряжение, старый человек, высокое давление... предложила мне пройти в другие комнаты, подняться на внутреннем лифте наверх и там она показала некоторые свои сокровища — белые деревяшки, как бы выбитые оконные рамы, какие были на моей родине повсюду до перестройки и евроремонтов...

Это была деревянная скульптура Томбли, а прямо над ней висела картина Ротко, в свою очередь напомнившая мне ставень, или заколоченное окно, сквозь которое просачивалась какая-то ядерная заря... и от этих крашеных досок, на которых было нацарапано что-то вроде римских цифр или русского мата, и от этой квадратной зари... я чуть было не пустился в рассуждения, которые вообще-то мне не свойственны... Да, я с утра хорошо покурил и, может быть, и начал бы растекашеся — погнал бы, стоя в зале замка миссис Порт, в белом фартуке, волну... Но я вдруг вспомнил, что в кафе сидит юноша с сумкой, в которой лежит глок, — и я сам поразился своему безумию, мелькнула в голове картинка из новостей: стрельба в кофейне, а потом рядом на улице... Я поспешил уйти, сказал, что я обещал сменить парня на его посту всего на пятнадцать минут, ему же надо работать, надо отдать ему поскорее фартук, ящик и квитанцию.

Миссис Порт разочарованно кивнула: «Понимаю», — но, по-моему, не обиделась... за то, что я не осмотрел все её сокровища... Я пытался унести пустую коробку от деливери — ну то есть я спросил миссис Порт, не должен ли я забрать коробку, она рассмеялась и сказала, что, конечно же, нет.

В кафе я нашёл погружённого в себя Марио — кофе оказал на него противоположное воздействие, и он спал, подперев голову руками, пока я не тронул его за плечо. Я дал ему обещанные деньги, а на его жалобу, что его теперь выгонят с работы, посоветовал что-нибудь придумать, ну что задержала, мол, миссис, что он не мог — из вежливости — не дослушать монологи такой почтенной леди... или что она к тому же попросила его помочь по хозяйству, скажем, перевесить картину — я заверил его, что если его хозяин-ботвинник позвонит миссис Порт, та безусловно это подтвердит, при этом  вероятность такого звонка практически нулевая — ну кто будет беспокоить такую почтенную клиентку из-за таких пустяков.

По дороге я вспоминал Анину картину, голова у меня немного кружилась, говоря фигурально... от figures, которые назвала миссис Порт, не только за Анины... но она сказала мне, сколько заплатила за Ротко, и тут я не мог ей поверить... я подумал — машинально, сколько же метров, нет,  километров — по расценке, которые у Ласло, например... можно покрасить за эти деньги:  целый город... и дома, и асфальт, и деревья... В общем, всё это меня несколько смутило — живущего с сумой на дне и почти уже не боящегося, кстати, тюрьмы, потому что «там в это время макароны дают».

В тот момент, правда, у меня могла быть смутная надежда, что Аня возьмёт меня... своим секретарём?
 
Я рассказал, конечно, ей, что видел у миссис Порт её картины, точнее, картину, остальные она ещё не повесила... и это немного расстроило девочку, ну понятно: она думала, что их купил незнакомый коллекционер, а миссис Порт... Ну т. е. такая покупка немного смахивала на меценатство, да.

Оказалось, что никакие полтора миллиона она пока ещё не получила, Том задерживал выплату из-за финансовых неурядиц, которые — как он говорил и в моём присутствии — были уже позади, и деньги вот-вот должны были поступить на счёт Ани — сообщил он ей, когда я перешёл на соседнюю аллею, и всё это само по себе просто не могло не показаться подозрительным, странно было, что Аня сама не думает об этом... А ведь она не только об этом не думала, но своей убеждённостью не только запретила мне об этом говорить... но она даже выбила эту думку на время у меня из головы. «Том торгует не картошкой, — сердито сказала она, — и не героином... галеристы не убивают своих художников... и уж тем более — кур, несущих золотые яйца...»

Да, я сам не могу понять, как так получилось, что я послушался её, что я не настоял на своём — на очевидном. Ну, наверно, всё это вместе — величина суммы и вся эта новая для меня инфа об Ане, всё это подействовало как-то размягчающе на мой мозг... И я как бы сказать... я внутренне оробел перед ней, я физически ощутил, что мы движемся с ней в разные стороны, мой удел — катиться дальше по наклонной плоскости, а её — переход на другой уровень — в верхний лес и другие верховья...

Я, скажем так, немного потерялся в белизне, денежно эквивалентной картине Ротко, а потом уже и в Битвинии, которая, как оказалось, так напиталась реальностью, что забрала себе и саму художницу.

Только не надо думать, что ко всему этому примешивалась зависть: я не художник, и зависть стала предметом нашего разговора с Аней — я передал ей слова миссис Порт о том, что кажется этой женщине самым вероятным... и хотя это вызвало у Ани не меньше сомнений, чем другие версии, мы в тот же день поговорили на эту тему — перебрали по косточкам всех её знакомых художников, сидя у китайцев — где мы выпили при этом немало белого вина, потому что в ресторанчике „Cottage”графин с вином подавался бесплатно к любому блюду, даже если мы заказывали одно на двоих, а когда он выпивался, на столике сразу же появлялся новый графин, тоже бесплатно и так далее, и так далее...

Мы были пьяные, но не настолько, чтобы, дойдя до номера, не заняться любовью, или что это было... Более того: я помню, что порвал немного кожу возле головки, а такое бывает, когда женщина не очень хочет вас, или вы слишком хотите женщину, сердце тогда качает туда... в тупик, ну да, слишком много крови, а столько там не помещается, вот и рвётся, ничего страшного, быстро заживает, как правило, почти сразу после «свадьбы», чуть ли не на следующий день.

То есть если бы Аня захотела продолжить, я бы плюнул и через некоторое время продолжил, может быть, ласки растянулись бы на всю ночь — у нас такое случалось, и что бы было тогда со мной, я не знаю. Скорее всего то же, что и с Аней... Хотя строго говоря: it depends... Но Аня ничего такого в тот момент больше не хотела — мы ведь с ней выпили три графина всё-таки, и она после первого раза чмокнула меня, завернулась в простыню, свернулась калачиком и вскоре уже посапывала.

Я же долго лежал, раскинувшись на кровати, пока вдруг не встал — а тогда я тоже взял простыню, завернулся и вышел из номера, а потом и из гостиницы, на мне ничего не было, кроме простыни, я не взял с собой то, что таскал за собой всё последнее время, опасаясь уборщицы, которая могла наткнуться на чёрный предмет в моей сумке в наше остутствие, и было приятно идти так — налегке, я бы шёл так и шёл, кажется, всю жизнь... но я вспомнил, что сегодня — Анин вернисаж, и туда нужно прийти прилично одетым, пусть не во фраке, но всё-таки...

Я завязал простыню так, что она теперь была как фартук, я совсем не стеснялся прохожих, но снова подумал о том, что мне пора уже одеться... на глаза попалась витрина джинсового магазина, я зашёл туда, выбрал наугад какой-то «левый страус» и такую же рубашку, и надел всё это на себя.

Аня уже наверняка была в галерее — она сказала, что ей нужно прийти задолго до начала.

Я прошёл через высокий стеклянный холл, в котором было что-то вроде зимнего сада — пальмы, лимонные и банановые деревья, которые, впрочем, тоже были пальмами... а в воздухе мелькали какаду или белые голуби, от них иногда нужно было уклоняться... Но впереди теперь был узкий коридор, похожий на тот, что ведёт к трапу самолёта, или к «рукаву»... и под ногами поехал пол... и мне на миг стало страшно, потому что я забыл — куда я лечу, но тут же я вспомнил...

Аня там была самая юная и вообще — shooting star... немудрено, что ей была отведена особая роль.

Она рисовала «базисы» — так назывались её рисунки, которые моментально возникали на глазах у публики и были странными для меня — в том смысле, что абстрактными, а я привык уже, что Аня — фигуративный художник, и тут ещё какая-то пожилая дама в серебряном парике прочла мои мысли и сказала: «Раушенберг — этот хитрый лис убедил нашу девочку. Представьте, он нарисовал специальную стенгазету «Для Анны», где назвал двенадцать причин, по которым абстрактный художник круче, чем фигуративный...»

Однако картины, которые рисовала Аня, сразу же размножались на ксероксе, и листы — большие листы, бОльшие, чем А3,
с копиями её очередного «базиса» раздавались людям, которые сидели за составленными в ряд столами.

Художники, получившие эти «темплейты», сразу начинали рисовать поверх них, я шёл по рядам, заглядывая им за плечо, и видел, как они продлевают зигзаги — чтобы получилось что-то фигуративное: люди, птицы, рыбы... я вспомнил, что когда-то в раннем детстве я и сам играл в такую игру с братом или сестрой, более того, оказалось, что я в неё продолжаю играть: я теперь сидел за столом, передо мной был «абстрактный темплейт», и я продлевал линии, нарисованные Аниным фломастером.

Было ещё темно, на улице выла сирена — довольно далеко, и я не уверен был, что она меня разбудила.

Я вдруг почувствовал — плечом... что в кровати как-то мокро — слева от меня, с той стороны, где лежит Аня.

Я подумал, что снова сплю, и это топь в переходе из сна в сон... но на самом деле было как-то мокро — наяву, что ли... месячные у неё начались? — подумал я.

Рука была мокрой, липкой, я пощупал кровать возле Аниной подушки...

Я уже звал её во весь голос, но она не откликалась, и я коснулся её рукой, я ещё громче произнёс: «Ань, Аня...»

Крови было гораздо больше, чем после моего выстрела в голову киллера.

Глок лежал рядом с ней на самом краю кровати, странно было, что он не падал, если бы он выскользнул из её руки, то по инерции скользнул бы дальше, а так его могли только положить... — думал я...

Я не смог нащупать пульс, как ни пытался, а когда я выпустил руку и она упала на кровать, мне показалось, что и вся Аня падает дальше вниз, и я почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног, как будто я потерял не только Аню, но и кровь... Это было секундное наваждение, после чего я взял себя в руки, понимая, что для для прощания времени больше нет.

Я как можно быстрее принял душ, и вскоре уже шёл по ночному парку.

Через две недели я узнал из газет нечеловеческую новость: того, из-за кого я не выбросил глок в тот же день-ночь, проглотил Мировой Океан.

Вот тогда я и выбросил глок в Гудзон, размахнувшись, с моста подальше  — примерно через две недели после того то есть, как неизвестное Х, Y  или Z застрелило из него художницу.

В статье, которую сопровождала фотография расплывшегося в чеширской улыбке Тома, его снова называли «наследником Костелли».

«Газетные штампы, — подумал я, — не смываются даже морской водой...»

В статье говорилось о том, что Том Филкинз — прекрасный пловец —
стал очередной жертвой балийских течений, уносящих каждый год множество жизней неведомо куда — в какой-то всемирный водоворот, не иначе, и дальше там говорилось, что Тома прочили в наследники... А потом упоминалась и недавняя смерть при невыясненных обстоятельствах художницы Анны Р., которую открыл всё тот же Том и которая считалась восходящей звездой и т. д.

Прежде чем говорить о вине утопленника, в которой, надо сказать, я почти уверен, надо сказать о малой, но всё-таки вероятности — и не такой прямой, но всё-таки — моей  собственной вины.

Я не знаю, что сказал бы Том Филкинз в своё оправдание — долги-карты-наркотики...  

Что касается моей гипотетической косвенной вины... то мне просто не могло прийти в голову, что Аня может даже прикоснутья к глоку, мне казалось, что он вызывает у неё чувство гадливости, как чёрная жаба или пиявка.

Так или иначе, я не учил её из него стрелять... но и не стрелять тоже — не учил, это правда: я ничего не говорил ей о предохранителе, которого там нет.

Однако вовсе не для того, чтобы сложить с себя вероятную вину полностью, я говорю, что я почти уверен: если это и было самоубийство, то скорее всего не случайное.
 
Почему-зачем — это вопросы, знаки которых находятся в другой системе  координат — в той, где можно исследовать, наверно, и подводные течения, омывающие остров Бали, и топологию Битвинии... а я даже не задаюсь этим вопросом по эту сторону — с чего бы Ане сводить счёты с жизнью.

Ну да, нельзя исключить, что она просто играла — во время бессонницы достала пистолет и решила немного поиграть в это... и пережала на курок, пальцы у неё были сильные и безумные, вы понимаете... Но, с моей точки зрения, это как раз самая маловероятная версия.

А то, что мне и по сей день кажется наиболее вероятным, вам уже ясно и так, я могу не продолжать, не правда ли.

Меня при этом оставили в спящих — как запасную версию, т. е. если «глок» не останется лежать возле Ани, а соскользнёт, встанет и уйдёт — на ножках, да... или не уйдёт, но полиция всё равно не поверит в суицид, есть же экспертизы, баллистика... то вот вам, пожалуйста,  убивец, если желаете — прямо под боком, не надо далеко ходить — я не удивился бы, если б узнал, что после содеяннного наш Х или Y вызвал полицию, позвонив из телефона-автомата — чтобы взяли меня тёпленького, пока я не проснулся.

Звук, который издаёт при выстреле глок с этим видом глушителя не очень-то тихий, возможно, что он меня и разбудил — хлопок одной ладони, но тогда я, по идее, должен был услышать, если не увидеть — как покидал номер «гость»? Шаги, блики, дуновение от двери...

Впрочем, слои яви между снами в такой час — это такая зыбкая материя, что я мог и проснуться и не проснуться — проснуться и уснуть, закачаться на волнах, симультанно рисуя на поверхности воды и на вернисаже... который я с годами, кстати, вижу отчётливее, чем голову Ани на алой подушке.

На следующий день я стоял в кабинете Тома. Я довольно спокойно сказал, что хочу видеть мистера Филкинза.

Так же спокойно добавил, что я не уйду, пока я его не увижу, мой вопрос не терпит отлагательств, потому что речь идёт о жизни и смерти...

Секретарша, перебив меня, сказала, что он в отъезде.

Я сказал, что зайду завтра.

«Как вам будет угодно».

Назавтра ничего не изменилось, а в следующие дни — вплоть до сообщения о гибели на Бали — мне нужно было позаботиться о том, как выживать дальше самому в этом городе — я снова был без крыши над головой и без цента в кармане, нетрудно догадаться, кому я позвонил — безумному венгру, бинго, который и помог мне спрятаться там, где никому не пришло в голову искать меня и по сей день.

Ещё два слова: когда я лежал в парке на скамейке, сбежав из номера, глядя при этом на серые промельки, может, и белок хотя в этом парке все белки серые не только на рассвете, а на рассвете и не только белки... в общем, что-то там мелькнуло между ветвей такое, что я вздрогнул и вдруг вспомнил, как в школе ездил с одноклассниками по путёвке в Западную Украину.

Где жил наш бывший одноклассник — Юра, присылавший мне чёрно-белые фотки супер-групп, но мы с ним разминулись в его Закарпатье, он был в отъезде — лето... а наш маршрут включал в себя не только Ужгород, Мукачево, Дрогобыч, Сколе и Львов — места, которые я хорошо запомнил, — мне было 14 лет, в это время воспоминания яркие получаются... Но при этом про Трускавец я почему-то вообще забыл и вспомнил первый раз, встречая рассвет с другой стороны глобуса.

То есть сначала просто увидел на сетчатке, не помня, где это было-когда, а потом уже мне вспомнилось, что это было на окраине Трускавца: мы шли по просёлочной дороге, не знаю, что мы там перед этим посещали, какие такие достопримечательности... Храм Воздуха, кажется, там был, может, что-то ещё... Ну, мы уже побывали, конечно, и «на водах», мы попробовали водичку, мы увидели странное для нас зрелище — все вокруг ходили с поильниками, разговаривали и одновременно попивали из глечиков, вокруг нас ходили этакие общающиеся сосуды — поильнички, казалось, стали частью тела этих тел, кажется, слышно было и журчание, и всё это было так, как будто мы попали внутрь Аниной картины, где все жители Битвинии с птичьими клювами... может быть, потому ещё, что «кувшинчики» были похожи и на «свистульки», какие продавались не столько на птичьих  рынках, сколько в раннем детстве... Вот, и такой был при этом вокруг нас простор... И столько людей — как на демонстрации, но не так плотно... И все шествовали с глиняными поильничками... А потом всё это исчезло, мы шли по просёлочной дороге — я не помню, откуда-куда, пока не увидели ангела, который был серый, как кусок сумерек и в таких разводах, как бетон спальных районов, но не из бетона же он был... из камня, или из глины или/и алебастра... Я его не касался, поэтому точно не знаю. Его поднял Лёня из параллельного класса — взял на руки, как маленького ребёнка, и уже больше не отпускал. Наша гид, или вожатая, сказала: «Нужно вернуть его обратно — он с чьей-то могилы».
Мы уже и без неё поняли к тому моменту, что идём вдоль кладбища — некоторые скульптуры возвышались над своими склепами и видны были над оградой, за которую мы успели заглянуть. Недалеко оказались и ворота, и мы прошли сквозь них, чувствуя какую-то тяжесть — как будто не только Лёня нёс на руках часть памятника.... но было странное чувство такое у всех — тяжести... ну да, оттого, наверно, что другой мальчик — с крыльями, почти на наших глазах — вылетел за ограду и летел, пока не упал в придорожную пыль... А там — за оградой — сразу стало ясно, что найти место, откуда он вылетел, невозможно — это было древнее кладбище, там было такое скопление лепки, что яблоку негде было упасть. Вот он и упал рядом на дорогу — если он летел в другую сторону, неизвестно откуда. Можно было оставить его посреди кладбища, поставить на землю, а там уже кто-то из служителей разберётся... — мы все пытались уговорить Лёню, не только наша гид... но нет — ни в какую, он не выпускал его из рук. «Но что ты будешь с ним делать? — спрашивали мы и смеялись над ним. — Ведь не повезёшь же ты его в Харьков?» До гостиницы, где нам предстояло ночевать, он его донёс точно, ангел стоял на его тумбочке. А дальше я не помню.

1234Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29