Добро Пожаловать

2. Базовые ценности


Ну вот, а потом я лежал, как в лазарете, в мастерской, которая была и её домом — она там и спала среди мольбертов и малюнков.

Снаружи её бейсмент был огорожен железной оградкой, похожей на те, что стоят вокруг могилок на нашей с ней общей родине — с такими же маленькими пиками на концах прутьев.

И это написалось сейчас не по инерции, как можно подумать, медленно катящихся кроватей с быльцами, увиденных мною в коридорах у маймонидов, нет... ещё когда я первый раз попал к Анне, мне бросилось в глаза сходство... А после госпиталя мне было не до глупых сравнений как раз,  последние метры я проделал, наверно, только благодаря энергии, которая всё-таки откуда-то поднялась — со дна, когда я понял, что передо мной действительно Анин дом — в тот самый момент, когда я уже проседал и вот-вот уже должен был растянуться посреди тротуара.

Аня потёрла глаза — как будто песок, который из меня давно уже сыпался к тому моменту, попал ей туда. Наверно, просто спала, свернувшись калачиком — в той же позе то есть, в которой я её видел последний раз года четыре назад, или пять... после чего она сразу всё увидела, поняла, схватила меня за руку и как будто «перевела в партер» — есть такой приём, но это я так, бла-бла-бла... приём она не произвела, а оказала — мне — тёплый, я не успел и глазом моргнуть, как оказался лежащим на её гостевой тахте, стоявшей в углублении... ну как бы — келья в келье, где ещё более сумрачно, чем в её студии в целом — этот вечный сумрак влиял, конечно, и на её работы... а это был такой у неё там ещё и зАтышок, где нарисовался — я... ну, как-то так я подумал, когда позже, проснувшись, увидел её сидящей на краю кровати, и она сказала с улыбкой: «Володька нашёл свою нишу».

Аня в своё время попала в Америку из-за того, что её брат попал под грузовик.

Или точнее — в грузовик головой, на велосипеде, на большой скорости, которую он развивал даже на коротких отрезках — развозя по Манхэттэну срочную почту, есть такая работа почётная и помнится, что даже фильм был такой... почти культовый — о почтальоне-велосипедисте на Манхэттэне, ну да, не помню, как он называется... Anyway, тут было вот какое кино — почти «мыльная опера»: через час примерно после звонка в Харькове раздался ещё один — звонок, и тот же голос, что в прошлый раз сказал «Ваш брат погиб», сказал, что он жив, но находится в коме.

Когда Аня мне рассказала, стоя перед полотном, о своей «Битвинии», она не то чтобы сказала, что попала туда на несколько секунд в тот самый момент – после второго звонка, или точнее, осознала, что попала туда после первого звонка, а после второго как раз... Но нет, это уже тонкие миры, личный тайминг... и я точно не помню, и не буду перевирать, скажу только, что её картинки зародились где-то там — это она мне сказала определённо, что они растут из того самого промежутка между двумя звонками, между двумя комами — земли и другой ямы... и всё, теперь хватит об этом. Когда Аня через полгода приехала в Нью-Йорк, Вадим всё ещё там и лежал, где его положили, и я думаю, что если бы не её появление в палате, он бы уже оттуда никогда не выбрался, а так — он через какое-то время начал шевелить веком, потом пальцем, и через несколько месяцев покинул больницу — я бы не сказал, что в облике инвалида.

Но другим человеком — по словам Ани — я-то его не знал до того, и не то чтобы странным — ничего странного нет в том, что человек после такого экспириенса стал религиозен, конечно, странно только то... что из десятков тысяч раввинов, живущих в этом городе, он выбрал самого... как бы помягче выразиться, но и не впасть в опереточность...

Только факты: раввин Гольман был, с одной стороны, самый ультраортодоксальный раввин — из тех бруклинских ортодоксов, что не признают ни государство Израиль (что в его случае было особенно странно, потому что он раньше жил в Израиле... хотя впрочем, там тоже живут ортодоксы, не признающие государство), ни — иврит в качестве языка общения.

Только идиш.

А с другой стороны, возможно, что он был и не раввином вовсе, а скорее... ну я не знаю, шаманом.

Он, например, давал своим ученикам какие-то таблетки, которые вставляли совсем не хило — судя по описаниям Ани, возможно, даже это был кетамин, т. е. вещество, в 10 раз более психоактивное, чем кислота... хотя кетамин в то время использовали в основном ветеринары... ну так он там и переженил их, кстати, всех друг на дружке, как таких котиков — кому хватило пары, причём новоиспечённые супруги могли быть и шестнадцати лет от роду, не говоря о том, что, как правило, видели друг друга, придя к нему — условно говоря, первый раз в жизни, ну, или второй — после чего раввин брал их ручки, соединял, благословлял и — дело сделано.

Аню таким образом (она поначалу ни в чём не могла отказать брату и тоже пришла к равви Гольману) он в тот же вечер выдал замуж за какого-то уёбка из Аргентины, которого она прогнала на второй день, но дальше всё было не так просто... Её после этого ещё долго посещали и шантажировали приятели «бывшего мужа» из шалмана Гольмана, приходили к ней в дом и вели с ней этакие зловеще-назидательные беседы, и в качестве наказания непокорной «жене» в один из таких визитов они вынесли из квартиры «половину их имущества», т. е. всё, что было у неё мало-мальски хорошего (рисовать она начала чуть позже, так что картины, к счастью, не пострадали).

Всё это воровство они проделали среди бела дня, методично, спокойно, не обращая внимания на её крики,  как такие судебные приставы... Но и это, несмотря на мольбы Ани, не отвратило Вадима от Гольмана — он продолжал быть его учеником вплоть до того момента, когда Гольмана арестовали за похищение не какой-нибудь там домашней утвари, а — ребёнка.

Нет, при всей своей, скажем так, экстравагантности Гольман скорее всего не ел всё-таки христианских младенцев, но таки припрятал куда-то в глубокий погреб мальчика лет девяти из католическо-иудейской семьи, который колебался между этими религиями, а родители, естественно, заявили в полицию, и Гольмана упекли behind the bars.

Оказалось, что против него есть и другие подобные иски, ещё со времён его жизни в Израиле — откуда он и сбежал, надо полагать, как раз из-за этих обвинений, между чем там колебались дети, которых он прятал в тамошних подземельях... я не знаю, но по-прежнему не хочу голословно обвинять его ни в чём...

Понятно т. е., в чём.

То есть уже не только христианских младенцев, но... как-то не выговаривается это слово, вот и не надо возводить напраслину.

Его вскоре выпустили под огромный залог, который внёс кто-то из его небедных учеников, какая-то пятизначная сумма там фигурировала — это было в газетах... но с тех пор он пропал из виду, по крайней мере, для Ани. Вадим перестал к нему ходить, у него был теперь другой равви, ничуть не менее ортодоксальный, но, по крайней мере, не совмещавший в себе шаманство, или кем он там был, этот... парадоксолист-крышесрыватель, м. б., он мнил себя организатором мировой секты, или даже «новой церкви» — типа преподобного Муна, я не знаю... Я видел его всего один раз, да и то мельком — в магазинчике «Дели», куда мы зашли с Аней, ну т. е. зашли и вышли — сразу, потому что она его там засекла, и я тоже успел заметить чёрную фигуру, мы встретились взглядом... И только когда мы уже вышли и прошли достаточно далеко — до другой лавки, она сказала мне: «Это был Гольман».

Кажется, в тот же вечер, или примерно тогда же она познакомила меня с подругой, которую звали Оля, и она, несмотря на свой совсем ещё юный возраст, прошла уже перед этим сквозь многие практики, пытаясь выйти из кризиса, в который её поверг развод родителй... включая и буддистов, и кришнаитов, и суфиев, она была и в каких-то полутоталитарных сектах, и в обычных церквах — пока не нашла у равви Гольмана «то, что она искала всю жизнь».

Так же, как Аня уехала в Америку только из-за брата, лежавшего в коме, Виктор — отец Оли — переехал из Питера, хотя он не хотел и не собирался это делать (давно уже был в разводе с её матерью, которая и увезла дочь в Америку) только потому, что его дочь тоже попала в своеобразную кому. Ну, может, это преувеличение, зовите это, как хотите, но только отец Оли привёз с собой телескоп — над ним смеялись, «со своим самоваром...», но он плевать хотел, приволок с собой телескоп-рефлектор и показывал Оле звёзды, как в детстве делал ингаляции... Да-да, он заставлял её дышать каждый вечер — звёздами, пока она не пришла в себя, я думаю, не столько от «звёздного неба над головой», сколько от общения с отцом, — она очнулась от сна под чёрным колпаком, куда её засунул «этот проходимец».

Я успел с ним пообщаться, распить бутылку-другую — с этим необычным человеком (по професси вовсе не астрономом, нет), прежде чем он — сделав своё дело — уехал обратно в Питер... Ну, он прожил довольно долго в Н. Й., пока не убедился, что дочку можно оставлять одну, да она к тому моменту к тому же была уже и не одна.

Нет, у нас с ней, к сожалению, ничего не было, она меня отталкивала, когда я её провожал, со словами «а как же Аня», и никакие мои самые неистовые заверения и клятвы в том, что между мной и Аней совсем ничего нет и — не было, что мы просто друзья, она меня просто пустила пожить к себе, пока я найду квартиру-работу... Олю не убеждали, она была уверена, что я вру, возможно, что и Аня могла дать лёгкий повод... Могла то есть напустить слегка туману на наши отношения, чтобы все думали, что я не просто так у неё живу — для религиозного Вадима было, вероятно, так проще смотреть на нас, как на пару, пусть временную, чем на нечто совсем непонятное — «мужчина и женщина не должны жить под однрой крышей, если они не муж и жена»... кроме того, затянувшееся отсутствие «очередного юноши» у Ани — вызывало вопросы, или там сочувствие, не только у Вадима... и вот, даже не артикулируемое словами это ей, вероятно, не так чтобы досаждало... но надоедало, напрягало слегка всё-таки, ну и в этом смысле, почему бы ей было и не использовать своего квартиранта таким образом — как ширму для своей личной жизни, это ведь не такая большая плата за квартиру, правильно?

Впрочем, если бы Оля хотела, её не остановили бы никакие «не возжелай ближнего ближней»... тем более, что она к тому времени была уже далека от всех разновидностей религий и сект... но об этом я могу только гадать — о подлинных причинах её отказа, а формально они были вот такие, как она говорила: «а как же Аня».

А Аня вот как: Аня была совсем не страшненькой, скорее даже милой, как на первый взгляд, девушкой с короткой мальчишеской стрижкой и кротким взглядом, чуть склонной к полноте, чуть сутулой, и — как будто намеренно так одевавшейся и, я бы сказал — державшейся, чтобы вместо почти симпатичной герлы вы через некоторое время видели в ней нечто другое — что уже не словами описать... Ну да, ведь все её ранние картинки были по сути — автопортреты, это такое было самосозерцание поначалу... их надо было бы здесь привести, это было бы проще всего...  А так: некое сложносочинённое существо, составленное из многих сущностей, среди которых был и мальчик лет пятнадцати с толстыми белыми икрами, которых он ужасно стыдился — и полноты их, и белизны... И был там телёнок, который может смотреть на вас так долго, не отводя телячьих глаз, что вы... попадали в какую-то ничейную территорию между животными и людьми, а может быть, и не людьми, а камнями... В общем, это была та область, про которую она мне говорила — но слова эти мало что проясняли... она называла её «Битвинией», а тех, кто умеет туда попадать сам по себе — «битвинниками», к которым прочисляла и меня, причём совершенно напрасно... Ну, может, ей виднее, конечно...  к шахматам это точно не имело прямого отношения (хотя Аня хорошо играла, занималась в детстве, и у меня, например, обычно не было против неё никаких шансов).

Вокруг её дома, да и просто прямо над ней — хозяин дома, сдававший ей этот бейсмент, все вокруг неё ходили чёрными... Разве что рыжие пятна лисьих шапок, а так всё чёрное — костюмы из Польши, кажется, семнадцатого века... И многие надписи — вывески на магазинах — были на иврите, или на идише, это был такой район, где Аня уже как-то раз осела и не двигалась оттуда никуда, не переезжала за эту «черту добровольной оседлости», хотя давно уже ничего общего не имела с людьми в чёрном... Не считая общения с братом, разумеется — Вадим нередко заходил к ней, со мной общался мало, никогда не ел хлеб, несмотря на то, что, как все мы — те, кто оттуда, привык всё есть с хлебом, но перед поеданием хлеба нужно читать особую молитву, которая гораздо длиннее, чем молитва перед обычной трапезой без хлеба, а он чаще всего спешил вернуться в лавку, поэтому от хлеба отказывался.

Да, в лавку — в один прекрасный день он объявил, что еврей должен иметь работу только на таком расстоянии, чтобы можно было ходить на работу пешком, посему он уходит с работы товароведа в Квинзе и будет работать простым продавцом в ближайшей лавке, машину по этой же причине он продаёт — она ему больше не нужна, а на вырученные деньги покупает новые башмаки — чтобы ходить в них на работу.

Машину он предложил купить мне — всего за пятьдесят долларов, я сказал, что потерял давно свои права, и машина ушла за названную сумму к Тимуру — это один из членов Аниной компании, и мы с ним собирались сразу же проделать трип в Калифорнию — «фром коуст ту коуст», но как-то не хватило хысту, что ли... для драйва. И по дороге, уже выехав вроде бы... мы вместо того, чтобы ехать тысячи миль в Сан-Франциско, загрузили багажник пивом и льдом — для начала чтобы просто отметить «прибытие», а потом вдруг поехали — что бы вы думали? — продавать это пиво в Централ парке, такая идея появилась у Тимура, который, по его словам, был дока в торговле, чё-то толкал в Харькове на Балке, не только свои картинки, но и шмотки то есть.

Но здесь он вошёл в ступор, он ни разу не прокричал, как собирался, «Айс коулд би!», а каким-то простуженным — как будто он по дороге сожрал весь наш лёд — голосом сказал мне, что нет, здесь он не может, нет куража, перемкнуло... после чего мы половину пива выпили сами, а половину с какими-то девчонками, лёжа на известной поляне... поначалу меняя у них — ради знакомства — бутылки на сигареты 1:1... а потом уже просто... ну а лёд весь мы отдали человеку, которому Тимур собирался составить конкуренцию — который действительно сновал целый день вокруг Овечьей Поляны и реально блеял поминутно: «Айс коулд би-и-и-и...!».

Ну вот, так что ничего странного не было, что Аня осталась там жить — её устраивала цена за подвальчик, а с некоторых пор, когда вокруг неё образовалась эта компания «людей, которые не могут жить нигде, кроме Нью-Йорка»... Я объясню, конечно, как смогу — как я их понял, ниже, а пока доскажу: после этого ей и вовсе незачем было переезжать в какое-то другое место, потому что теперь народ часто тусовался у неё, или же брал её к себе, Аня могла проснуться то на Аппер-Истсайде, то в Гринвич-Вилледже, и одно время, когда мы так тусовались с ней вместе, мы потом как-то за чаем подсчитали — просто от нечего делать — в скольких домах мы с ней переночевали только за последний месяц... и были сами поражены их количеством — оказалось, что таких крыш было больше двенадцати. И потом она всегда могла убраться восвояси и спать там сколько угодно в тишине своей норки — если это был не Пурим, скажем... то местность вокруг неё была довольно тихой, голоса бесчисленных детей (только у хозяина её дома их было что-то около пятнадцати) Аню не раздражали, она как-то к ним привыкла (в отличие от меня) и не замечала, они её не будили, даже когда играли возле её «бойниц» в бейсбол, других же шумов в округе практически не было, круглосуточная зальза и другие сладкие напевы с соседней — латинской — авеню в окна к ней не залезали, нет... Да и вообще: подвал ли, бункер ли, бейсмент, а все базовые ценности налицо: вода, тепло... ну, словом, от добра добра не ищут, и Аня осталась жить белой вороной в районе, где живут только люди в чёрном и их жёны в париках.

По этой же причине, я думаю, она и не возвращалась в Харьков, а так вообще... благодаря наличию внутри неё этой самой «Битвинии», Аня, я уверен, в отличие от других членов её компании, могла бы жить в любом из тех городов, откуда родом были эти люди.

Если вы думаете, что это всё были беженцы из стран Третьего мира, или из развалившегося «оплота»... то вы ошибаетесь, как раз их там было меньше, чем тех, кто понял, что она или он не может жить в родном Париже — сойдёт там с ума, а вот в Нью-Йорке нет, потому что сам этот город их лечит.

Да-да, тот же самый город, который точно так же может ввергать людей в глубинную депрессию... сколько там выпрыгнуло из окна одних только музыкантов, в этом городе, почему он и пользовался дурной славой — среди джазменов, а потом ещё это с Ленноном и пр.

Другой человек точно так же не мог жить в Риме, третий в родной Саксонии, четвёртый в Аделаиде и т. д. Не то чтобы там была представлена вся география Земли, большую часть составляли жители самого Нью-Йорка, или других штатов, но всё же наличие там фанатичных переселенцев с медицинским, скажем так, основанием для переезда, превращало их всех вместе в нечто, что я не знаю, как назвать... т. е.  это состояние —
когда человек совсем уже не отделяет себя от города.

Нет-нет, я не такой: я никогда не испытывал к Большому Яблоку особой любви... равно как и антипатии, не говоря о ненависти, пример которой по дороге успел мне так живо показать Ласло, если вы его ещё помните.

Я к тому, что мне всё это довольно трудно было понять, как одно, так и другое, по мне: город как город, бетон и подземка круглосуточные, всегда можно найти место «где сухо и тепло», и при этом живая музыка, Классик-Джаз-бар на Гроув-стрит только как пример,  тысячи подобных мест... Ну да, это создаёт определённое чувство свободы, ощущение, что весь город — твоя квартира, по которой ты можешь плавно перемещаться, как маятник между часами и кроватью... Это большое утешение, конечно, но только: при моих обстоятельствах это не такое уж и счастье, поверьте, мне давно уже не хватало как раз сужения моего жизненного пространства до чего-то приватного, частного, мелкобуржуазного, почему бы и нет... Или так мне кажется, кто знает, что на самом деле нам нужно, пока что у меня был тайм-аут, благодаря этой немного аутичной девочке — она мне сразу сказала, что я могу жить у неё сколько моей душе будет угодно, а не только до выздоровления — «Это чтобы ты не тормозил с ним, а поскорее выздоравливал» — улыбнулась она этой своей улыбкой.

У неё хорошая была улыбка, такая, знаете, напоминавшая... что внутри неё есть непостигаемая умом Битвиния, и в то же время — ясная, как утро в деревне... тихая, голубовато-глазая, колодезная... трогательная такая... улыбка... немного телячья — в хорошем смысле, без ненужных нежностей... Аня могла бы жить где угодно — я уже это сказал, ну потому что город, согласно Платону, возникает, когда нам не хватает самих себя, — вот так и возник у наших транс-патриотов этот их Град, где они нашли друг друга... Ане же хватало себя вполне, что звучит вроде бы противоречащим словам о её тусе, но это так — она могла бы без этого вполне обойтись, да и обходилась подолгу, ну а потом как бы вспоминала о чём-то, вертелась в чехарде парти по новой, и опять ложилась на дно, обычная жизнь художницы в общем, которой, надо сказать, действительно была эта «селфмейдгёрл», и «самолёты» были прежде всего для неё, а потом уж — мальчики-девочки, притом пока что, насколько мне известно, ничего серьёзного.

Я мог, когда у неё жил раньше, привести с собой девочку, кстати, несмотря на отсутствие стен, это никогда не было проблемой, потому что Аня была — ну, как я уже и проговорился, настоящим художником, она давно уже стала мастером, если уж на то пошло, а мастерство... во всяком случае, включает в себя «способность не страшиться процедуры небытия», не правда ли.

Аня была тогда занята вот именно автопортретом, и происходящие где-то в нише наши телячьи нежности её никак не отвлекали, хотя это было на самом деле только один раз, а так она просто уходила на это время куда-то, а когда возвращалась, мы уже дрыхли без задних ног.

Один раз, когда я к ней попал впервые и она дала мне приют... ну было у меня что-то вроде попытки её приобнять, вялой изначально, я на самом деле заставлял себя это сделать, у меня было дурацкое ощущение, что я обнимаю... своего двойника, понимаете... такое инцестивное чувство, я бы сказал, делавшее невозможным соитие... но не в моральном смысле — хотя Аня и была тогда, в сущности, ребёнком... но — не в моральном, а в электрическом — в отстутствии разности потенциалов, отсутствии разных знаков, только не надо думать, что она третьего пола... У Ани всё в порядке — когда она этого хочет, у неё находится юноша, который вполне адекватно реагирует на неё физиологически... Но только не я. Апропо мораль: для меня в Ане её было как раз слишком много, по правде говоря.

Ну да, мне нравятся женщины «с гнильцой», как подпорченные — слегка уже — фрукты, это банально и пошло, я знаю, но ничего не могу с собой сделать, и по-настоящему сильные чувства, которые я пережил в Нью-Йорке в постели, были как раз с такой женщиной, и конечно, не у Ани, там уже, когда это началось, нам было куда забраться, у Ани же была тихая возня с девушками, которые по шкале были даже ближе к ней, чем к моей «адской леди», но так, что хватало, чтобы пробила искра, а дальше... ну такой секс, как был у тинейджеров, которые знают, что родители за стенкой и нельзя не то что там... кричать, но вообще надо очень тихо всё делать, не теряя контроля... то есть даже когда Ани не было в ателье — ну потому что она могла войти в любую минуту, мы ничего ведь не оговаривали, всё было спонтанно, но такогот рода телепатия между нами неплохо функционировала.

Иногда я думал — лёжа там в промежутках между своими снами с повышенной яркостью (грипп был жестокий и долгоиграющий, но Аню я не заразил, нет, может быть, потому, что мы, как я уже сказал, не целовались в губы, а «капельным путём», слава богу, не перешло): не рисует ли она меня, пока я сплю... Поясню: Аня всё что угодно, но не соцреалист... что не означает, что она не может — она прекрасно может так, как будто не было двадцатого века, и на дворе шестнадцатый... но то, куда её несёт, то, из-за чего она берёт в руки кисточку — это другое, и даже если бы она ввела меня в своё полотно, вплела... я бы мог этого не узнать, если бы только она сама мне не сказала — как она делала это иногда, говоря мне про живых персонажей, попавших в её картины, что это на самом деле такой-то и такой-то... и это всегда было как такой... щелчок, я не знаю этот механизм... но это опрокидывало меня на мгновение в другое состояние — из физической плоскости в область Аниных конформных отображений... но лучше мне поменьше говорить об Аниных картинах, не о них ведь речь.

Я вообще-то профан в области «внутренней архитектуры», но что можно повесить внутри повести, а что нет, всё-таки чувствую... Тем более, что это ведь и не «повесть о настоящей художнице».

Но что бы это ни было, а вот именно то, что Аня была художником весьма неординарным, возможно... Подчёркиваю — возможно, стало причиной событий, о которых  я решил здесь рассказать, поэтому совсем не упоминать её картины я не мог, хотя бы и вскользь.

В общем, мой рассказчик говорит, что ему пока не в чем себя упрекнуть, звучит это несколько самонадеянно, но я попробую и в самом деле не тормозить его больше:
я лежал в подвале, стало быть, и смотрел сны, и почти не видел Аниных холстов, то есть не замечал их, ну не знаю, почему... Может быть, яркость сновидений была тому помеха, когда она ослабла, когда я стал выздоравливать, я увидел картины по-новому, и я подумал, что это всё-таки очень круто... и всё, больше об Аниных полотнах — как таковых — ни слова.

Я лежал там в облаке неги... впрочем, «нега» началась совсем не так давно, когда я стал выздоравливать, до этого была сплошная ломка, ну, в общем, понятно, да... В таком коме я лежал... не коме, пока что, к счастью, а просто в комке из простыней-одеял, или отдельных уже к тому моменту пододеяльников, ещё у меня там было несколько подушек, правда, маленьких, но зато — несколько... Кстати, с «подземными снами», которым я тут пропел ещё большие дифирамбы, чем Аниным полотнам... было всё не так гладко на самом деле, ведь сначала мне вообще не спалось — когда меня трясло, когда я стучал зубами на весь бейсмент, когда вставал в туалет, температура долго держалась за сорок, ночи две-три я не спал вообще, а видел вот такие «мороки», как давеча по дороге, в машине Ласло, уж никак не сны в обычном смысле... Но зато потом я впал в квазилетаргию... И вот, во время этой  второй фазы я переспал, наверно, в смысле излишества, ну понятно.... я увидел то есть даже слишком много снов — гораздо более ярких, чем моя подземельная явь с её холстами... и, так или иначае, эта фаза сменилась в свою очередь фазой не то чтобы бессонницы, но – очень рваного сна, лоскутного... при этом ощущение было, что мне этих клочков не хватает, и Аня, видя, что мне не спится, шептала: «Спи, Володька... сон лучший доктор», — но это не помогало, а попросить её спеть мне колыбельную я... как-то не решался, знаете, хотя казалось бы — мы уже так давно с ней были знакомы... Но как раз — когда я от отчаянья бессонницы, может, и решился бы её попросить, я находился в студии один — меня можно было там найти то есть... если хорошенько поискать... и в конце концов тот, кто через мгновение туда вошёл, меня отыскал, так что я там находился, I took place... При этом я прятался, как будто предчувствуя его визит, на самом же деле я, представьте себе, оборонялся от будущей зари: решил заслонить свою нишу от рассвета, несмотря на то, что до рассвета было ещё часа три, а может, и четыре, но лучше ведь это делать загодя, а не тогда, когда тебя уже разбудят первые лучи — тогда удастся ли заново уснуть, большой вопрос...

Жалюзи у Ани не было, но голь на выдумку хитра: я развернул мольберт с самой большой её новой картиной — метра полтора на два — так, что он прикрыл собой нишу, и рассвет мне теперь был не страшен, я мог бы спать и дальше, хоть до полудня, хоть до полувечера, на сколько бы хватило сна.

Я лежал в потемневшей темноте, стало быть, о чём-то думал, скорее всего, о безнадёжности своего положения, это было лейтмотивом тех моих лет... А может, о чём-то другом, я ведь в тот момент не заболевал, а выздоравливал, а это почти неизбежно связано с какими-то новыми надеждами на что-то... ну, в общем. Лежал, о чём-то думал, Аня осталась у друзей, живших на Кони-Айленде, она позвонила и сказала, что не приедет.

Ани не было, да если бы и была — разницы не было: намахавшись кисточкой, она падала на свою детскую кроватку и засыпала, это был трудоголик, каких ещё надо поискать, да.

Я не знаю, что было бы, если бы я решил, что это Аня.

То, что я вовремя понял, что это не Аня, скорее всего спасло мне жизнь... но само по себе отнюдь не предопределило исход всего дальнейшего...

Я чуть было не закричал «Привет!», кажется, губы мои уже сомкнулись, так-то я ещё дышал только ртом, нос всё ещё был «заложен», так что губы уже соединились было для «П», но при этом мелькнула мысль: «Это не она».

Следующая мысль была: «Это паранойя».

«Нет, ну кто ещё это может быть?»

«А мало ли у кого может быть её ключ...»

Я лежал в нише, загородившись от будущей зари подмалёвком... и думал, что вот сейчас по ступенькам сбежит в студию если не самое художница — спьяну, например, замешкавшаяся перед дверью с ключами, не попав сразу в скважину... то кто-то из мужчин или женщин, кому она когда-то — а может, и совсем не так давно... дала свой ключ, копию, которой и сам я когда-то пользовался... Вероятность того, что я — так думая, мог подать голос из-за «ширмы» — когда я уже услышал, что некто проник в студию, мне представляется большой.

И я почти уверен, что я не закричал «Привет!» просто из-за детской дурашливости, накатившей на меня с выздоровлением: решил напугать Аню — а гипотезу «другого» я не удержал в голове, я думаю, больше тридцати секунд, после чего я опять-таки подумал, что это — Аня, рухнув с дуба или, там, с карусели в Кони-Айленде... решила вернуться под утро в свою норку, ну мало ли какие бывают в девичьей жизни обстоятельства... Если она не заметит перестановку мольберта, то начнёт меня искать, а я подожду, а потом ухну из-за холста по-совиному, мы посмеёмся и будем с ней пить чай — к черту сон, раз он нейдёт, ну понятно.

Но прошла минута, потом две, и все три, время потянулось... и потом я просто потерял им счёт — минутам, хвилинам... «Ну ты так не хвилюйся», — говорил я себе... но этот некто-никто — а теперь я уже был уверен, что это и не Аня — ходит по студии, а теперь он-она-оно заглядывает в ванную, я слышал, как отворялись одна за другой дверцы стенных шкафов, а потом захлопывались — каждая следующая более резко, чем предыдущая, но это всё так, краем уха... Я следил больше теперь за собой — за своим дыханием, делая его всё более бесшумным... пока не услышал, как пришелец закрыл дверь — но не входную, а в туалет, наверно, по инерции — мышления, ведь в студии, как он думал, никого нет... и вот тут я решил воспользоваться паузой — сначала хотел дождаться, когда он будет сливать воду в унитазе, но потом решил, что и так я могу это сделать достаточно тихо: спуститься на пол и заползти под кровать.

Тахта была очень старая и потому высокая, я был молодой и поджарый, и легко под ней поместился. Правда, дышать там бесшумно с моим, всё ещё заложенным в ломбард, носом стало немного труднее, но мне казалось, что я справляюсь с задачей — во всяком случае, я не храпел... хотя бы потому, что я не спал, не правда ли... но, наверно, это только мне казалось — что я дышу бесшумно, внешне, ну т. е. что моё дыхание слышно только под кроватью... А сон это или не сон — лучше вести себя так, как будто не сон, а там уж если будет сюр-приз в виде внезапного пробуждения, то и — слава Богу, вот именно.

Ну, или независимо от моего дыхания — извилин-бороздок этой копии ключа, или меня самого (если это всё же был сон, например), или кто это там копошился — извилин хватило наконец, чтобы отодвинуть щит — я думаю, он сделал это просто так, напоследок-на всякий случай, он вряд ли ожидал кого-то увидеть за перегородкой, я почти в этом уверен, он ведь не предупреждал о своём визите, так с чего бы Ане там заранее спрятаться...

Ну а я — что ожидал, то и увидел: пришелец был один и у него было  две ноги.

Да, две, а не три, и не четыре: я увидел это чётко — высоты моего фанерного потолка хватило для этого... и это были не Анины ноги, нет, ничего общего... разве что на них были туфли, какие были в ассортименте магазина, где она работала продавцом — там же, где, кажется, и сейчас работает её брат, — это я тоже мельком вспомнил, и то что я к ней туда заходил, и то что там были такие же «мокасины».

Это была глупая мысль или, во всяком случае, несвоевременная. Конечно, не об этом стоило думать в тот момент, да и туфли были достаточно безликими, чтобы я их узнал через много лет, скорее всего это был белый шум аналогий в моей голове, я сказал себе, что его нужно немедленно выключить, потому что носитель этих самых мокасинов, ставший на тропу войны, приседает, или наклоняется, в общем, совершает какое-то движения, не удаляясь при этом от кровати, и я понял, что времени у меня больше нет не только для дурацких мыслей, но вообще — нет, не осталось, я сделал что мог, залёг на дно, а время всё равно вышло.

Однако вместе с этой упаднической (хотя куда уж дальше падать — скорее можно уже толкаться от дна, что я и сделал: вместе с упадничеством мелькнуло что-то из детской книжки, ну или подростковой, детско-юношеской... потому что сам я не занимался ни самообороной без оружия, ни дзю-до, не говоря уже о джиу-джитсу, которым, по-моему, уже даже в мою юность не занимался никто, последними были, наверно, советские разведчики времён войны, подвиги которых как раз и описывались в той книжке — которую я вспомнил, лёжа под кроватью, как в дурном сне или скверном анекдоте... И я сделал всё так, как было написано в той детской книжке про советских «индейцев»: захватил, как крючком, одной своей ногой ео ногу над мокасином, а другой ногой что было силы ударил ту же самую его — левую — ногу под коленку, для чего я резко выдвинулся перед этим немного вперёд из-под тахты.

Раньше про такое везение говорили «сработал рефлекс», но в моём случае это не может быть всей правдой — приёмов джиу-джитсу я не отрабатывал, как я уже сказал, и спасло меня — на руку, или на ногу мне сыграло то, что этот приём довольно прост и все пробуждавшиеся во мне в тот момент — вместе с выздоровлением — силы я вложил в этот удар, вот всё это вместе, я думаю, и стало решающим: приём приёмом, но если бы я врезал послабее, возможно, что гость бы вообще не упал, или упал, но не так, а значит, мог бы успеть нажать на курок.

 А так меня не успели пристрелить как собаку, когда я выскочил из-под кровати и кинулся на гостя, который полулежал на полу, схватившись за ногу — возможно, что эффект моего удара был таким сильным, потому что у бедняги и раньше были проблемы с мениском.

Он успел схватить пистолет, который лежал на полу рядом с ним, но выстрелить в человека, который упал на вас, не так легко, надо для начала выпростать руку – втёмную можно попасть в себя, вероятность где-то фифти-фифти... и гость не стал играть в «рулетку» в момент, когда мы с ним вместе представляли собой рулет... во всяком случае, промедлил — мне ещё раз повезло, хотя, возможно, что при таком раскладе, повторяю, он бы выстрелил в себя.

Сильно ударив его, как меня учили не в детской книжке, а в подворотне моей юности, головой я размозжил ему нос, после чего он не выронил пистолет, но как-то «весь обмяк» подо мной, и я вырвал у него его орудие труда.  

И вот уже он лежал на полу, как только что я под кроватью, а я напротив — стоял перед ним, но только теперь между нами не было ни Аниного холста, ни матраса, одеял, простыней — ничего не было, только воздух, пахнущий краской и пОтом — после  физкультуры мой нос «пробило» — я стал снова чувствовать запахи.

Я отошёл от него на несколько шагов, чтобы реальность не поехала и дальше в обратную сторону, как в реверсе... Ну, чтобы он не сбил меня с ног, как я его только что, — хотя опасение моё было напрасно: оставшись один на полу, гость снова потянулся не к моей, а к своей ноге, постонал, а потом жалобно сказал:

— Я думаю, ты разбил мне коленную чашечку.

— А я думаю, у тебя родильная горячка, — сказал я первое, что мне пришло в голову. Он, конечно, не понял, что я «чиню» испорченный телефон и, возможно, он воспринял мои слова как угрозу — перепутав родильную с предсмертной... но теперь уже можно только гадать, конечно, потому что гость вдруг вскрикнул, схватился за вторую ногу и покатился по полу — ну как бы от боли, продолжая стенать, к мольберту, повалил его и прежде, чем его скрыл наполовину Анин подрамник, я заметил, что он достаёт там у себя что-то ещё, и я нажал на курок.

Раздался довольно громкий (но не такой, чтобы разбудить соседей, нет) щелчок как бы «компостера», пробившего билет.

Я не был контролёром, когда делал этот выстрел — как оказалось, в затылок, случайность... я ведь стрелял сквозь мольберт и неудивительно, что я не поверил, когда он там затих, придавленный доской... пускать же вторую пулю наугад я не стал и подходить к нему тоже не спешил, я стоял и ждал, прислушиваясь.

После того, как я, задержав дыхание, понял, что из-за холста не раздаётся никаких звуков, я подошёл и ногой столкнул с него фанерную «заслонку». И вот теперь я целился прямо в его затылок.

Где, впрочем, была уже одна дырка — я увидел кровь на голове и возле головы
на полу... бОльшая её часть, впрочем, наверняка натекла с другой стороны головы — из разбитого носа.

Второго пистолета, или там стилета... я у него не нашёл, мёртвая рука сжимала всего лишь ручку мастихина — большого, но тупого, конечно, как и все мастихины, по крайней мере, у Ани.

Пощупав его пульс и подумав немного, я поволок его, не переворачивая, в совмещённый санузел, чтобы там погрузить в душевую кабинку, полагая, что без душа мы с Аней перебьёмся какое-то время — всё равно короткое, потому что в противном случае он начнёт так вонять, что душ нам уже не поможет.

Я даже не стал смывать после этого кровь с пола, не говоря о холстах, куда она могла попасть, подумав, что пусть уже Аня её там покроет, засохшую, следующим слоем своих красок, или так оставит, это её дело-работа... А на полу, когда кровь высохнет, её будет проще стереть, соскрести ножом, мастерком... меньше мыть тогда, чем сейчас свежую возюкать тряпкой — так я думал, прежде чем начал думать о серьёзных вещах.

Куда девать труп?

Пока что я направился к нише, которую нашёл в этой жизни на свою голову... и думал было залечь там и снова заслониться от — теперь уже почти дневного — света, проникавшего в подземелье сквозь бойницы, закрыться её холстами, накрыться её одеялами — уснуть я, конечно, не надеялся — сердце тарахтело, как полуторка... но думать, по крайней мере, что делать дальше.

Однако это «что делать» при наличии тела в дУше неизбежно вело к таким макабрным сценам — в голове, как расчленёнка тела... тупыми мастихинами, унитаз, отвечающий на попытку «спуска» кровавым фонтаном... и т. п.

И я решил, пока суд да дело, вообще ни о чём больше не думать.

Ну вы знаете, что это решение не осуществимо на 100%, но как-то... немного помогает всё-таки, да.

Скажем так, я не думал ни о чём серьёзном, я вообще — чуть было снова не задумал мирную детскую шалость: дать Ане возможность самой заглянуть в туалет-душ... А потом ухнуть по-совиному из-за своей ширмы... Я даже испугался, почувствовав, как у меня губы сами по себе растягиваются в совершенно неуместную в моём положении идиотскую улыбку.

«Это, наверно, нервное, — сказал я себе, — как смех, простое, как мычание, да-да, как в собаке природа будды...»

Ну вот как-то так — с таким примерно «радио» в голове — я и дождался Анну Р.
 

                                            *      *      *                                        

— Может, он хотел тебя ограбить?

— Нет, не думаю. Здесь же ничего нет.

— Ну, он мог не знать... Картины?

— Да нет... И как бы он унёс их, машины нигде не видно...

— Может, мы не нашли просто, дальше запарковался... Но я согласен, так не грабят, нет, то, как он себя вёл... Да это я так сказал, просто не в силах представить причину, по которой такого человека, как ты, кто-то мог...

— Когда я приехала в этот город, — сказала она, — и мне говорили: ты туда не ходи, ты сюда не ходи — убьют... я их спрашивала — вы что, с ума тут посходили, ну кому может прийти в голову меня убивать? Они обосновывали это так: там тебя могут просто так порезать на куски, и никто не узнает никогда, за что. То ли потому, что ты белая, то ли потому, что ты чёрная, то ли потому, что девочка, то ли потому, что мальчик... А с ещё большей вероятностью — вообще ни из-за чего. «Just for fun!», you know... Думать сейчас надо не о причине, а о следствии. У нас в дУше труп, Володь.

— Сейчас начнём.... Но одновременно надо подумать и о том, как бы к нему там не присоединиться. Места хватит, мы люди не толстые...

— Так это же всё связано: как только мы избавляемся от трупа, мы покидаем нору.

— Кто бы нам мог помочь... нет у тебя таких знакомых?

— Нет, — сказала Аня. — Таких нет. А у тебя?

— Нет, — ответил я не так уверенно.

— Ну разве что... Ласло, мой последний работодатель — ремонтно-строительный бизнес и всё такое прочее....

— Что такое — прочее?

— Да не, это я так...

— И что тебя тогда натолкнуло на мысль, что он может помочь нам? Он сразу же позвонит в полицию.

— Нет-нет, что-то мне подсказывает, что он не позвонит. Если ему заплатить — а ты сейчас кредитоспособна, говоришь... он всё сделает.

— Да, есть кое-что, с прошлых продаж. Но почему ты так думаешь об этом Ласло?

— Ну, вот как-то так я думаю... Я подрабатывал у него раньше на димолишене... я видел, как он очищает офисные здания в Даун-тауне от всего, что там есть, картонных стен кьюбиков,  слоёв мастики под линолеумными полами — ломом… медленно, как долотом… от старых компьютеров до древних арифмометров... часть трэша он вывозил на одну свалку, часть на другую, что-то куда-то продавал, расчленял схемы, я научил его русской поговорке «ломать — не строить, душа не болит», он смеялся... Контакты, драгметаллы, весь этот чёрный бизнес... он не только ремонтник, Ань, но и утилизатор, понимаешь. Причём универсальный — такое у меня было ощущение, он как плотина между мирами, особенно я это остро почувствовал на электростанции... Знаешь, эта старая манхэттенская ТЭЦ, мы ломали леса после ремонта, как такие лилипуты вокруг амперметра ростом с многоэтажный дом... я там, орудуя ломом, кажется, понял, что такое электричество, Ань, закоротил... и вспомнил, кстати, что 212 — код Манхэттена, помнишь в песенке БГ про электричество как раз эти цифры: 212-85-0...

— Тебя несёт, - прервала меня Аня, — у тебя опять жар.

1234Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29