Добро Пожаловать

Луций Эмилий Сабин

   

 

Письма к Луцию

Об оружии и эросе

Текст подготовил

О. Цыбенко

Сборник писем к одному из наиболее выдающихся деятелей поздней Римской республики Луцию Лицинию Лукуллу представляет собой своего рода эпистолярный роман, действие которого происходит на фоне таких ярких событий конца 70-х годов I века до н.э., как восстание Спартака, скандальное правление Гая Верреса на Сицилии и третья Митридатова войны. В виде воспоминаний автор обращается к событиям предшествующих десятилетий и к целому ряду явлений жизни античного мира (в особенности культурной). Сборник публикуется под условным названием “Об оружии и эросе”, которое указывает на принцип подборки писем и их основную тематику — исследование о гладиаторском искусстве и рассуждения об эросе.

Кроме широкой культурно-исторической панорамы жизни Рима последнего века Республики (а также Древней Греции в ретроспективном плане) на русском языке выходит своего рода “роман” о восстании Спартака, основанный на подлинных исторических событиях.

 

Письмо I

(“Капитолийская волчица”)

Lucius Lucio salutem.(1).

 

…………………….

Сегодня Капитолийская волчица (2). снова смотрела на меня. Сегодня справляют Vinalia
Priora (3).: новая, молодая жизнь обретает в этот день силу, обретает многообещающую молодость в новорожденной пьянящей влаге и во всем, что есть на земле.
Сегодня девушки и молодые женщины (4). спешат в храм Венеры Эрикины (5) молить богиню наполнить их той же силой, которой уже начинает наполнять свой напиток Дионис, а мужчины не менее пылко желают исполнения женских молитв. Новорожденная пьянящая влага— еще только calpar (молодое вино), она еще не стала Дионисовым вином, и по старинному обычаю ее возливают в честь Юпитера, но в ней — пылкое обещание молодости. Сегодня весна набралась силы уже настолько, что обещает перекинуться в лето. Но я ушел от лукавого смеющегося солнечного света в спокойный сумрак Капитолийского храма.

Капитолийская волчица снова смотрела на меня. Каждый раз, когда я прихожу к ней, смотрит на меня она, а не я на нее. Несмотря на то, что она из меди, а я — из плоти и крови. Скорее всего, именно поэтому. Века, собравшиеся в ее медном теле, стали уже вечностью, а ее кровожадная святость в неизмеримое множество раз превосходит мощь всех наших мечей и копий во всех сражениях, во все времена, во всех странах.

Когда я впервые увидел ее в детстве, некий ни с чем не сравнимый трепет пронзил все мое существо — удивительное сочетание радости и ужаса.

Смотрит всегда она, потому что ее взгляд сильнее.

Сегодня я пришел к ней, чтобы уйти от будоражащего опьянения, разлито всюду вокруг храма Венеры Эрикины. Нет, не желание женской плоти само по себе вызвало во мне смятение, а то, что Венера дает свою θελξίνοος (Очаровывающую разум) (греч.). силу именно в храме у Коллинских ворот, вынесенном за пределы Города. Словно кровь, обильно пролитая в сражении, дает особую силу женским ласкам. Словно особое безумие, которое овладевает воином в битве, сродни или почти тождественно неистовству постельной борьбы. Не потому ли и женщин, охваченных неуемной похотью, равно как и женщин, сделавших ласки своим ремеслом, называют “волчицами”?

Направляясь к Капитолию, неподалеку от храма Квирина я увидел небольшую толпу. Оказалось, что она обсуждала предстоящие гладиаторские игры. Особенно оживленны были женщины. Украшавшие их розы выглядели необычайно ярко, и насыщенность их цвета напоминала кровь, которой предстояло пролиться. Глаза у женщин уже сверкали, в голосах их была жадная хрипота, а ноздри хищно подрагивали, словно вбирая запах крови и изнеможения. Они показались мне в чем-то сродни гладиаторам.

Наш легион стоял у Коллинских ворот, изготовившись ворваться в Рим. Тогда впервые римляне взяли Рим. Это не вспомнилось: я никогда не забываю об этом.

В тот день, когда Луций Сулла велел нам стать у храма Венеры Эрикины (6), близость богини любви и угроза смерти, притаившаяся внутри Рима за Коллинскими воротами громадой Квиринала (7), с необычайной ясностью всколыхнула во мне то, что называют обычно первой любовью. Чтобы никогда не уйти из моей жизни, этот образ хранится в моей памяти, словно за неким прозрачным кристаллом, который делает его еще чище, прекраснее, нетленнее. Я почти уверен, Луций, что Лета, река Забвения, тоже кристалл. Только не всегда и не всюду прозрачный. Иногда он расступается, словно вода, и тогда мы видим образы, которые пребывали рядом с нами в прошлом. Вернее, прошлое и настоящее обретают тогда единство.

Тогда, у храма Венеры Эрикины, обещающей нам неодолимую жизненную силу, перед Коллинскими воротами, за которыми нам, римлянам, грозила смерть от римских же мечей и копий, я вдруг с совершенно невыразимой ясностью увидел ту девушку с греческим именем, благодаря которой впервые причастился к эросу.

Кристалл вдруг схлынул, словно и вправду был рекой.

Глаза женщин, которых я любил, всегда напоминали мне драгоценные камни. Ее глаза были тем дивным камнем электром (8), который даже не камень, а застывшая мягкая слеза из плача по сыну Солнца, упавшему с неба в сказочную реку (9). Эти теплые камни привозят с ледяного северного моря. Электр хранит внутри частицы некаменных творений природы, которые придают ему особую, почти живую теплоту. У той девушки с греческим именем, которая время от времени приходит ко мне из кристалла памяти-забвения, есть черное пятнышко под зрачком в левом глазу. Когда она улыбалась мне, это пятнышко смеялось, как смеется в этот день каждый год молодое вино, обещая стать воистину божественной влагой.

Мы миновали Коллинские ворота, почти не встретив сопротивления, и прошли по Риму до самого Эсквилинского форума. Там мы соединились с двумя легионами Суллы, и тогда внутри Рима в первый и — надеюсь — в последний раз разыгралось настоящее сражение.
Глаза из электра остались за пределами Рима у храма Венеры Эрикины, но сознание того, что мы сражаемся с римлянами внутри Рима, сковывало меня мутным опьянением, словно Сулла заставлял меня насильно совершать кровосмешение. Возможно, это жуткое недоумение испытывал не только я и не только мои соратники, но и воины Мария и Сульпиция. Наши ряды уж было дрогнули и грозили смешаться, однако Сулла вдруг сам схватил знамя и бросился с ним вперед. Тогда недоумение и страх окончательно обратились в неистовую ярость.

О, Луций, хвала богам за то, что они не дали оказаться нам у Коллинских ворот пять лет спустя!(10)

Сегодня смеющаяся похоть в женских глазах у храма Венеры Эрикины живо вернула меня в тот день, когда уходить из жизни не хотелось до умопомрачения, а уходом этим грозили нам римские мечи.

Поэтому я поднялся на Капитолий, и волчица снова смотрела на меня.

Ты предложил мне написать “Историю оружия”, Луций. Почему-то сегодня я почувствовал себя пронзенным этой мыслью, словно мечом, копьем, стрелой. Сегодня женщины идут в храм Венеры Эрикины, чтобы получить силы для постельной борьбы, а мне все виделось, как сражаются два брата-близнеца, вскормленные Капитолийской волчицей, и Ромул долго убивает Рема.

Словно из-за того, что в последний день мне пришлось отказаться от отъезда в армию Помпея в Испанию и остаться в Риме, волчий инстинкт римлянина все равно обращает меня к оружию, пусть даже в ученых изысканиях.

Когда я вышел из храма трех богов (11), воздух вокруг был густо напоен запахами мяты и сисимбрия (12). Глаза женщин на улицах Рима вонзались в мои, словно желая ослепить меня, и еще больше вонзались в мое тело.

И все равно Капитолийская волчица всюду смотрела на меня своими хрустальными глазами, а тело мое чувствовало зубы ее приоткрытой медной пасти.

…………………….

 

Письмо II

“Via Appia”

 

Lucius Lucio salutem.

Когда ночная темнота становится голубой и слегка золотится на востоке, когда влажные россыпи переливаются многоцветьем, и их холодный блеск говорит, что это не слезы, а капли росы, когда неистово-нежный щебет оглушает отовсюду и множество окрыленных сердечек мечутся в восторге между небом и землей, когда мягкое благоухание лавра наполняет воздух и грудь приятной горечью, когда округлые камни, соединяясь друг с другом, влекут в даль и становятся дорогой, когда...

Я люблю это краткое слово, Луций. Оно — словно маленький мостик, мгновенно перекидывающий в прошлое, — прочный и крепкий, если пишешь его на нашем языке (1) cum, и шаткий, едва ли не призрачный, если пишешь его по-гречески τε. Не потому ли, что мы, римляне, столь цепки и конкретны в наших исторических изысканиях, а греки непринужденны и порой самозабвенны даже в серьезном? Не потому ли мы словно вырываем прошлое кусками откуда-то из иного времени и из иной жизни вообще и, словно строительный материал, укладываем его в дорогу — прочную опору в настоящем и продуманный путь в будущее, тогда как греки свободно уходят в прошлое и живут в нем?

Я на Аппиевой дороге. Копыта мулов и колеса повозки стучат по ее камням, словно временные союзы исторических изысканий, а моя апулийская кобыла, спокойная и статная, как наш учитель Александр Полигистор (2), мягко покачиваясь, несет меня по мягкой и благоуханной земле Лация рядом с обочиной. Представляешь себе ритм этих движений — колес, копыт и временных союзов, Луций? Думаю, ни моя кобыла, ни наш Полигистор никогда не смогли бы уловить его, потому что Аэлла (имя кобылы, лишь в какой-то мере соответствующее ее нраву,(3) — совершенное животное, о чем свидетельствует ее теплое пофыркивание на терпковатый запах лавра, а наш учитель — совершенный ученый, искренне увлеченный историей.

Я неподалеку от Ариции, вокруг меня утро, свежесть, птичье пение, и странное ощущение весны, несмотря на то, что лето уже налило виноград пурпуром и прозрачным золотом.

И еще Аппиева дорога, которая увлекает на юг с такой восторженной силой, что я даже не сумел выстроить до конца первую фразу этого письма. Думаю, что ты удивлен. Когда-то ты знавал точность и емкость моих немногословных фраз, приводивших в восторг любителей аттического стиля. Не удивляйся, Луций: прерывистая странность моего послания, пытающаяся объять необъятное, — луч солнца, переливы росы, шум утра, бьющийся о камни Аппиевой дороги, и саму дорогу, уводящую из Рима и влекущую в неведомую даль (забудем, что она кончается в Капуе), — вся эта прерывистая странность преследует совершенно конкретную цель — уяснить, к чему вообще наши занятия историей, а для этого даже азианский стиль порой кажется мне слишком сухим (4).

Я смотрю на камни Аппиевой дороги и вижу, как они, столь незыблемые, неподвижные, бесстрастные и упорядоченные вблизи, убегая вдаль, становятся дорогой, становятся пространством, становятся связью, прочерчивая и соединяя то, что есть Рим и Капуя (о, сколь велико различие между ними!), что есть природа и создание рук человеческих, что есть прошлое, настоящее и будущее, что есть творение Рима и, наконец, что есть сам Рим — не город, но сердце, раскинувшее свои артерии по всей Италии, впитывающее кровь от плоти заморских стран и бьющееся в суматохе кривых улочек между семью холмами волнующими ударами исполнения гражданского долга и — трижды увы! — ударами гражданских распрей на Форуме, где холодный (но далеко не всегда) расчет сменяется горячим кровопролитием. Аппиева дорога — каменное полотно, проходящее через историю. Она имеет лишь относительное начало — 442 год от основания Города (5) и никогда не будет иметь конца (разве что опять-таки только относительный конец), мы же — увы! — имеем и начало и конец, проходя только некий определенный отрезок истории, а ныне — пребывая в конкретной точке, которая есть 681 год от основания Города (6). Аппиева дорога уносит меня в даль, которая наполнена звуками и движениями, и цель моя — все те же изыскания, которыми мы с таким удовольствием занимались когда-то в тиши среди строго пространства и мысленного изобилия библиотек. Этим изысканиям греки дали очень красноречивое определение “история”, которое напоминает о ткани, созданной на некоем στς ткацком станке. Начиная, по крайней мере, с Геродота, если не с Гекатея или вообще с Гомера, они производят на этом станке великолепные ткани, искусно соединяя изысканные нити, расцвечивают их всяческими существующими и несуществующими в природе цветами и оттенками на любой вкус, с учетом любой потребности и желания, а затем кроят и перекраивают, создавая какие угодно изделия от изысканнейшего, тончайшего ионийского хитона для хрупкого девичьего тела (нет, я не имею в виду язык Геродота) до грубого мешка из которого жрут сейчас овес серомордые мулы. В этой огромной мастерской от Гадеса до Мегасфеновых Палибофров (7) уже много веков подряд ткут, кроят и шьют научные изыскания, обучая между прочим этой кропотливой мудрости старательных и нерадивых учеников, сосредоточенно рассматривающих структуру нити или же небрежно отмеряющих ткани локтями, — таких, какими были когда-то мы с тобой, Луций, в Эмилиевой мастерской(8). Возможно, я оказался слишком непоседливым учеником, несмотря на все мое прилежание и якобы достигнутые успехи. Может быть, виной тому и есть это смятение, которое вызывает во мне пересечение Аппиевой дороги с линией горизонта у мягких Альбанских холмов. Как бы то ни было, у меня возникло непреодолимое желание взглянуть несколько со стороны на ткацкий станок, на котором изготовляется история. О, Луций, как приятно сделать глоток фунданского вина (9), зная, что в этих краях ласкала некогда Улисса волшебница Цирцея... Неужели мысль изобрести историю возникла бы у Геродота, не будь он охоч до сказок?

Да, я принял твое предложение писать историю оружия(10) и отправился собирать сведения в направлении противоположном путешествию нашего прародителя Энея. Я двигаюсь туда, откуда нас, римлян, когда-то открывал для себя мир греческой учености: по этому пути, по Аппиевой дороге мы вошли в историю. В начале моего исследования я попытаюсь выяснить то, что присуще, если не исключительно римскому, то, во всяком случае, италийскому духу, — что есть ars gladiatoria, гладиаторское искусство. Поэтому первая цель моего путешествия — Капуя, город лучших гладиаторских школ. Не знаю, насколько верны мои соображения. Не знаю, не наскучил ли я тебе уже сейчас этим письмом, потому как намерен делиться с тобой время от времени не только собранными сведениями и отчетами, но и своими наблюдениями. Не исключено, что мне удастся скроить нечто, достойное лечь в торговой лавке рядом с изделиями афинских, александрийских, пергамских и родосских мастеров (11). Не исключено, что я стану зачинателем новой моды.

Птицы перестали щебетать так исступленно и безукоризненно, потому что солнце сияет уже в полную силу и сияние росы погасло. Как приятно черны здесь сосны, Луций.

Теперь передо мною блещет Каэтанский залив. Я снова близ милой нам Таррацины и снова с любопытством ребенка смотрю на море у южных берегов Лация: оно здесь все такое же — радостное и голубое, каким казалось нам и тогда. Местное вино (сортов здесь много, и все они великолепны, но я имею в виду мое любимое фунданское) столь же терпкое, как и все разновидности цекубского, хотя менее пьянит, но сразу же ударяет в голову, — чувствуется близость Кампании с ее подземными огнями. Здесь конец Лация, а вернее — его начало, ибо говорят, что в этом ласковом заливе троянские женщины сожгли некогда корабли Энея. Представь себе, если можешь, Луций, как средь этих чудных лазурных вод пылают костры. Сколько чада и копоти должно было подняться тогда к небу! Такова предыстория Рима: увы, наши предки обосновались в Лации в силу некоего рока или некоей исторической необходимости или, если угодно, высшей справедливости, как сказал бы ты, Луций, а не по воле Энея и даже не по воле направлявшей его Венеры.

Итак, я добрался до начал Лация, до его римских корней. Впрочем, Эней не был римлянином. И не потому, что не успел основать Рим, а по своему духу. Он был слишком женственным героем. Сын богини любви и сам пламенный любовник. Обрати внимание, Луций: его вела по морям Венера, но не Венеру, а смертельно ненавидевшую предков римлян Юнону почитают на Капитолии. Доблесть Энея — в его ласках, и потому он не смог стать первым римлянином.

Собственно Рим начинается с убийства. Его основа — поединок. И поединок этот — братоубийство. Да, своего рода прообраз схватки гладиаторов, в которой — душа Рима, и которая гонит меня из Рима в Кампанию. Ромул и Рем, схватившиеся на мечах — на тех стародавних длинных и неуклюжих мечах, которые вызывают у нас улыбку и еще что-то вроде умиленного преклонения перед отчей стариной.

Да, Луций, от сознания нашей обреченности на кровопролитие, в особенности в самой жестокой форме его — на междоусобное кровопролитие, именуемое в истории гражданскими войнами, — от этой нашей обреченности не уйти, как не уйти от самого себя. Искренне восторженный тон в начале этого письма, подобающий скорее какому-то юнцу, а не мне, прошедшему с тобой плечом к плечу через столько битв, начиная с той самой ужасной, на Раудийских полях (возможно, потому, что это была самая первая наша битва, Луций, хотя, впрочем, не только поэтому) (12), прошедшему с тобой через столько не менее опасных для юношеской непосредственности радостей, этот мой искренне юношеский восторг должен был рано или поздно разбиться о неумолимую скалу сдержанности, сколько бы я ни пытался перебраться из настоящего в прошлое по шаткому мостику временных союзов.

И потому не только лазурная гладь Каэтанского залива блещет передо мной, но и неугасимый, столь же вечный, как и сама вечность, огонь Гераклита.

Война. Вот та сила, на которой зиждется история и которая движет историю. Πλεμος πντων μν πατρ στι͵ πντων δ βασιλες͵ κα τος μν θεος δειξε τος δνθρπους͵ τος μν δολους ποησε τος δὲ ἐλευθρους. (“Война — отец всего и царь всего. Одних она явила богами, других — людьми, одних сделала рабами, других — свободными”. Гераклит, фрагмент 53). Вот та разрывающая разум горечью и неприемлемая сердцем нашим справедливость, которая управляет историей.

Помнишь, как мы радовались искрящемуся остроумию “Похвалы трутням и едкости” Алкидаманта (13), утверждавшего, что λευθρους φκε πντας θες͵ οδνα δολον φσις πεποηκεν?( “Свободными оставил всех бог, никого не сотворила рабом природа”) C каким пылом старались мы доказать абсурдность рабства и неизбежность его уничтожения!

Юношеские клятвы в вечной любви, над которыми смеется Юпитер…. Ибо в мире всегда была, есть и будет Война, а потому всегда были, есть и будут рабы и свободные.

Впрочем, мое предполагаемое исследование об ars gladiatoria будет в лучшем случае всего-навсего некоей nuga, изящной безделушкой в духе александрийских книгоедов, неким вычурным светильником в уютной опочивальне: свет его будет ровен и мягок в сравнении с грохочущим вулканом безжалостных слов Гераклита.

День подошел к концу. На небосводе над мысом Цирцеи виснет Веспер (14).

Дочь хозяина постоялого двора налила мне тоже совсем молодого, как и она сама, и еще мутного, не успевшего настояться, как следует, фунданского, а ее уже мутные глаза налились до краев жаждой. Эти глаза вызывают в памяти греческий эпитет βοπις, волоокая. Ее тело — особенно подмышки — источает очень резкий запах растертого в ладонях лаврового листа. Фунданское резко ударит мне в голову, но постельной схватки скорее всего не будет: уже совсем рядом Кампания с ее знаменитыми розами и благовонными притираниями.

Минувший день оставил мне два приобретения. Во-первых, это очень интересная рукоять старинного меча, украшенная львиной головой. Она досталась мне почти даром: хозяин постоялого двора пользовался ею вместо молотка, заколачивая гвозди. (Хвала богам, львиная пасть от этого совсем не пострадала!). Во-вторых, я набросал нечто, вроде Вступления к моему будущему “Об оружии” или “О гладиаторском искусстве” (пока что не знаю, что получится). Посылаю тебе этот набросок:

“Народ римский, благодаря как своей особой доблести, так и особому благоволению богов, сумел добиться того, что не только выстоял в суровых испытаниях, выпавших ему на долю в ранние годы его истории, но и создал державу, по праву доблести ставшую достойной преемницей древних мировых держав и впервые сплотившую под защитой законов большинство народов круга земного — как древних, так и молодых. Восхищения достойны дела, совершенные народом римским и в дни созидания его государства, и в дни тягчайших испытаний в борьбе за право быть могущественной державой, и в наши дни, когда Рим твердой дланью своей укрощает и дикие племена, и возгордившихся чрезмерно царей, неся народам всего мира безопасность, правосудие и возможность беспрепятственно наслаждаться благами мирной жизни.

Столь удивительная судьба Рима, несхожая с судьбами прочих народов, и ближних, и дальних, побудила меня попытаться осмыслить дух его, столь же отличный от духа других народов — ближних и дальних, древних и молодых, наслаждающихся всеми преимуществами благоустроенной жизни и совершенно диких. Однако предметом размышлений и изысканий моих будут не великие события (как общеизвестные, так и малоизвестные), явившиеся испытаниями для римского народа и предоставившие ему возможность проявить силу духа своего, и не особое стремление римского народа к правосудию, благодаря которому он по воле богов стал во главе всех народов круга земного. Целью своей я ставлю исследование только одного из проявлений римского духа и римских нравов, столь отличающих нас от прочих народов. Предмет моего исследования может показаться с одной стороны слишком легкомысленным, а с другой — нарочито суровым и удручающим: я буду писать о том особом развлечении, которому всей душой, и как никакому другому развлечению, любят предаваться римляне, являя тем самым якобы особую присущую им кровожадность и особую воинственность духа, а вместе с ними и особую стойкость духа: я буду писать о гладиаторском искусстве”.

Ну, как, Луций? Хорошо?

Попробую все-таки завершить первую фразу этого письма. Выбрав для моего труда не настоявшийся на времени, еще довольно мутноватый, но многообещающий — как вино этого вечера и желания подававшей его девушки — наш язык, я пытаюсь перебросить в прошлое прочный и цепкий мостик латинского cum, отказавшись от почти сказочной призрачности греческого τε. Как прекрасный знаток греческой словесности ты, конечно же, возразишь мне, что кроме призрачного τε, с которого, словно сказки, начинаются исторические писания, в греческом есть также перевалочное, соотносимо-пояснительное ὁπταν, и абстрактно-рассудочное ς, и четкое πε. Умолчу уже о той метаморфозе “устойчивой середины” (15) между совершенно восхитительным греческим волшебством и совершенно жалким греческим проходимством, о метаморфозе, которую временные союзы претерпевают в результате слияния с самой греческой из греческих частиц ν,* часто употребляемой греческими писателями и крайне редко греками, известными нам в повседневной жизни, — ταν, πταν, πν, πειδν: сколько здесь и трезвого уточнения, и вызывающей порой улыбку мелочной увертливости! А еще ты, пожалуй, возразишь мне, Луций, что и наши римские анналисты, писавшие по-гречески, чужды в своих творениях шаткости и призрачности греческого τε. Ты, конечно, будешь прав. Поэтому я и буду писать не по-гречески, а на нашем языке: может быть, его кажущаяся скудность защитит меня от моего же многословия. А еще я постараюсь отвлечься от изложения фактов и уловить то пока что необъяснимое нечто, что составляет очарование истории, — не впечатляющее величие событий, но некую пребывающую за ними истину. Может быть, это будет только след, оставленный истиной, ее отблеск, ее отражение. Попытаюсь уловить мыслью и, естественно, словом ее красоту только для того, чтобы отказаться от этой красоты. Попытаюсь приблизиться к истине. Попытаюсь. А потому я отказываюсь от привычного богатства греческого языка и обращаюсь к непривычности еще не настоявшегося нашего языка.

Уверен, что положение дел в Вифинии для твоей армии складывается удачно (16). Впрочем, поостерегусь гневить богов своей поспешностью, а потому с нетерпением жду твоего письма.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Условная частица, обычно соответствующая русскому “если”.

ПРИМЕЧАНИЯ

Письмо I

1. Луций желает здравствовать Луцию. — Традиционное приветствие в начале римских писем.Вернуться к абзацу

2. … Капитолийская волчица … — Неизвестно, идет ли речь о знаменитой бронзовой статуе предположительно VI в. до н.э. — произведении греческого или этрусского искусства, находящемся ныне в Museo dei Conservatori в Риме. С XV века эта статуя находилась на холме Капитолии (в том же столетии изваяны дополняющие ее теперь фигуры младенцев-близнецов Ромула и Рема), тогда как ранее (по крайней мере, с Х века) она находилась в Латеране. Во всяком случае, Цицерон (“Против Катилины”, III, 19; “О дивинации”, I, 20; II, 45) сообщает о статуе волчицы с Ромулом и Ремом на Капитолии, которую поразила молния в 63 году до н.э., т.е. за 10 лет до описываемых событий.Вернуться к абзацу

3. Vinalia priora, праздник молодого вина — справляли 23 апреля (см. Овидий, “Фасты”, IV,863-900). Кроме Vinalia priora, римляне справляли также Vinalia или Vinalia rustica сельский праздник вина 19 августа и Meditrinalia 11 октября.Вернуться к абзацу

4. … девушки и молодые женщины … — Овидий (там же) недвусмысленно указывает, что речь идет о публичных женщинах (puellae vulgares).Вернуться к абзацу

5. Храм Венеры Эрикины — на Капитолии построил в 217 году до н.э. (а в 215 году до н.э.освятил) по велению пророчества Сивиллиных книг Квинт Фабий Максим. Это был первый храм Венеры в Риме. В 181 году до н.э. еще более знаменитый храм Венеры Эрикины был воздвигнут у Коллинских ворот Рима. См. также Письмо XIIΙ. Эпитет Эрикина (т.е.Эрикская) указывает на древний культ богини на горе Эрике на Сицилии (см. Письмо XII).Вернуться к абзацу

6. … Сулла велел нам стать у храма Венеры Эрикины … — Этим легионом командовал Помпей. Речь идет о событиях 88 г. до н.э., когда назначенный командующим в войне с Митридатом, но затем смещенный с этого поста Сулла повел свои войска на Рим.Вернуться к абзацу

7. Квиринал — один из семи холмов Рима.Вернуться к абзацу

8. Электр (досл. “сияющий”, греч.) — античное название янтаря.Вернуться к абзацу

9. … из плача по сыну Солнца, упавшему с неба в сказочную реку… — Аллюзия к мифу о Фаэтоне. Сказочная река, в которую упал Фаэтон, — Эридан. Некоторые отождествляли Эридан с рекой Пад (совр. По) в Северной Италии.Вернуться к абзацу

10. … у Коллинских ворот пять лет спустя … — 1 ноября 82 года до н.э. войска Суллы одержали в ожесточенном сражении у Коллинских ворот решительную победу над его противниками “демократами” и их союзниками италиками.Вернуться к абзацу

11. Храм трех богов — храм Юпитера Капитолийского (Всеблагого Величайшего), в котором почитали всю т.н. Капитолийскую троицу — Юпитера, Юнону и Минерву.Вернуться к абзацу

12. Сисимбрий — растение, схожее с кардамоном (или его разновидность). Семена обоих этих растений из семейства имбирных добавляли в вино для придания ему пикантного вкуса, а также оливковое масло для притираний, используя в качестве возбуждающего средства.Вернуться к абзацу

Письмо II

1. Наш язык (lingua nostra) — обычное обозначение латинского языка у римских авторов.Вернуться к абзацу

2. Александр Полигистор — греческий писатель-эрудит, родом из Милета. Расцвет творчества Александра Полигистора приходится на 70-60 гг. до н.э. в Риме, куда он попал в качестве пленника во время Первой Митридатовой войны и в 82 году до н.э. получил от Суллы права римского гражданина. (Таким образом, “учениками” Александра Полигистора Луций Сабин и Луций Лукулл стали уже в довольно зрелом возрасте.) Прозвища ученого Полигистор (“Обильный историями”) и История указывают как на основной род его занятий, так и на широкую эрудицию. Одним из учеников Александра Полигистора был в частности Гай Юлий Гигин. Не исключено, что Александр Полигистор тождествен некоему перипатетику Александру — учителю и другу Марка Лициния Красса (Плутарх,Красс”, 3), победителя Спартака. Из трудов Александра Полигистора известно в частности исследование “О Риме” в 5 книгах, где легенда об основании Рима была согласована с александрийской хронологией, составив тем самым основу для хронологии Тита Ливия.Александр Полигистор был также автором целого ряда “краеведческих” историй (в том числе упоминаемой в Письме XII “Индии”) и ряда “антикварных” исследований — “О Дельфийском оракуле”, “Комментарии к Коринне”, “Географический комментарий к Алкману”, “Об иудеях”, “О пифагорейских символах”, “Учения философов” и др.Вернуться к абзацу

3. Аэлла — по-гречески “Вихрь”.Вернуться к абзацу

4. Аттический и азианский стили — основные направления в греческой, а затем и в римской словесности периода, к которому относятся “Письма” Луция Сабина. Аттический стиль, образцом которого были афинские (аттические) писатели, отличался ясностью и краткостью. Азианский стиль, получивший особое распространение в Азии и бывший противоположностью аттическому, характерен особым богатством и сложностью выразительных средств, своего рода “пышностью”. Между этими “крайностями” существовали также промежуточные направления — прежде всего родосская школа красноречия, а в Риме — творчество Цицерона (более тяготевшего к азианизму).Вернуться к абзацу

5. Аппиева дорога — существовала, по крайней мере, с конца VI века до н.э., и была реконструирована в 312 году до н.э. как via publica цензором Аппием Клавдием Цеком, от которого и получила свое название. Первоначально Аппиева дорога соединяла Рим с Капуей (затем была продолжена до Беневента и Брундизия).Вернуться к абзацу

6. 442 год от основания Города — соответствует 73 году до н.э. Город — Рим.Вернуться к абзацу

7 Гадес (греч. Гадиры) — финикийская колония на юге Испании (совр. Кадис), т.е. на крайнем Западе античного мира. Палибофры — город в Индии на Ганге, (здесь — символически крайний Восток античного мира). Мегасфен (конец III — начало IV века до н.э.) — знаменитый исследователь Индии, проживший некоторое время в качестве посла сирийского царя Селевка I Никатора при дворе индийского царя Сандрокотта (Чандрагупты).Вернуться к абзацу

8. Эмилиева библиотека — знаменитая библиотека, основу которой составила привезенная в Рим в 168 году до н.э. Эмилием Павлом библиотека побежденного им царя Македонии Персея. Эмилиева библиотека была первой по времени крупной библиотекой Рима. Сведений о ее дальнейшей судьбе не сохранилось.Вернуться к абзацу

9 Фунданское вино — одна из разновидностей знаменитого и едва ли не самого благородного из вин античной Италии цекубского, получившее свое название от города Фунды в Южном Лации. Цекубская равнина находилась на берегу Амиклейского залива в области Фунд.Вернуться к абзацу

10. … историю оружия … — Труд Луция Сабина, посвященный истории оружия, по-видимому, должен был стать своего рода “дополнением” к занятиям Луция Лукулла теорией военного искусства, блестящим знатоком которой он слыл среди современников. (Цицерон, “Учения академиков”, II, 1, 2). Ср. в этой связи начало Письма IX: “Помнишь, с какой легкостью и беззаботностью принял твое предложение, вернее твой вызов, писать исследование по истории оружия?”.Вернуться к абзацу

11. Афины, Александрия, Пергам, Родос — основные центры литературной продукции описываемого и более раннего времени.Вернуться к абзацу

12. Битва на Раудийских полях (более известная, благодаря Плутарху, как битва при Верцеллах), — предотвратившая исключительно опасное вторжение в Италию германского племени кимвров, произошла 30 июля 101 года до н.э. Год рождения Луция Лукулла неизвестен: принимая во внимание время его консульства, можно утверждать, что он родился не позднее 117 года до н.э. и в 101 году до н.э. уже мог служить в армии, особенно в виду чрезвычайного положения, вызванного опасностью кимврского вторжения. (В Риме республиканской эпохи призывной возраст составлял от 17 до 46 лет). Однако не исключено, что к тому времени Лукулл был несколько старше (до 20 лет). О битве на Раудийских полях см.Письмо VII.Вернуться к абзацу

13. Алкидамант — оратор второй половины V века до н.э. Упомянутое изречение Алкидаманта из его “Мессенской речи” цитируется в “Риторике” Аристотеля (I, 13).Вернуться к абзацу

14. Веспер (у греков Геспер) — звезда Венеры, восход которой знаменовал приближение ночи.Вернуться к абзацу

15. “Устойчивая середина” (досл.: “неблуждающая середина” mediocritas inerrans, греч.ἀπλανής μεσότης). — Σ Цицерона inerrans относится к неподвижным звездам (греч. ἀπλανής), ΰ μεσότης — старинный жизненный идеал греческих авторов (еще архаической и классической эпох). Ср. в этой связи mediocritas в Письме IX и “устойчивая середина” в Письме XВернуться к абзацу

16. … положение дел в Вифинии … - Речь идет о первом этапе событий т.н. Третьей Митридатовой войны. Начало войны приходится на весну 73 года до н.э. Встречающая иногда датировка начала этой войны второй половиной 74 года до н.э. противоречит тому обстоятельству, что в ноябре 74 года Луций Лукулл находился в Риме в связи с нашумевшим делом Гая Юния (см. Цицерон, “В защиту Клуэнция”).Вернуться к абзацу

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29