Добро Пожаловать

Юрий Ко

 

Берега Леты нашей

 

                      Миниатюры

                                             

   

     Акварель

 

     Молодая, со счастливой улыбкой на лице, стоящая в переливах солнечного света с ландышами в руках, поднесенными к груди. Мама.

 

    

     Колесо из детства

 

     Катится колесо от родного дома с белой яблоней у крыльца, мимо окошек с голубыми ставнями. Катится по пыльной дороге, оставляя за собой след босых детских ног. Катится мимо криницы, в переулок, мимо приземистого заборчика, обмазанного глиной, мимо зеленых ветвей абрикос, свисающих над головой, мимо вишневого садика с выбеленными стволами деревьев. Катится, подгоняемое детской рукой, через васильковое поле к реке с илистым берегом, с ивой над водой. Катится колесо памяти в заречные дали, бескрайние, с холмами на горизонте, с белыми облаками и солнечными брызгами в искристо-голубом небе.

 

 

     Утро

 

     Сладок сон в бабушкином доме для утомленного за день детского тела. Темно за закрытыми ставнями, прохладно. Тишина. Но к рассвету заголосят в отдалении петухи, забренчат ведра, подготавливаемые к утренней дойке. И чуть позже услышишь над ухом тихий, на уровне шепота голос: "Деточка, выпей молочка". И женская рука приподнимет твою голову, и ощутишь на губах вкус парного молока. Выпьешь, откинешься на подушку, и продолжится сон. И только позже, когда протянется через комнату солнечный лучик, отыскав брешь в затворенных ставнях, донесется со двора голос бабушки: "Лодыри, хватит спать. Время и бабе помочь". Выскочишь на залитое солнцем подворье. В одних трусиках, босиком. Земля хранит ещё ночную прохладу, на цветах петуньи, обвившей плетень, блестят капли росы. Качнет листвой слабый ветерок и по телу пробегут мурашки. Бежишь под стену пристройки, выставляешь солнцу оголенное тело. Рассматриваешь муравьиную трудовую суету под ногами. И замечаешь, как приятное солнечное тепло начинает наполнять твое тело. Отогреешься и спросишь: "Бабуся, а что делать?" И услышишь в ответ: "А ничего, внучек, наработаешься ещё".    

 

 

     Криница

 

     Колодец питьевой воды стоял наискосок при соседском дворе. Глубокий был колодец, на барабане цепь метров на двадцать пять. Посмотришь вниз, только в солнечный день и увидишь отблеск озерца на дне, в пасмурный день в темноту взгляд упирается. Стоит очередь небольшая, бренчит ведрами. Барабан скрипит, на обратном ходу с натугой, и со стороны ворота блестит отполированный ладонями.

     Как бабка в очереди случится, обязательно на быль сподобится. Там я в детстве и услышал историю о мальчике, упавшем в этот колодец. Во всех подробностях была история. Начиная с того, как наклонился бедолага, чтобы цепь передернуть да ведром зачерпнуть и, кончая тем, как мать слезами обливалась над колодцем, а потом и сама туда бросилась. Кто знает. Вода в том колодце и правду солоноватой была, с едва ощутимой горчинкой.

 

 

     Вишни

 

     Вишня. Чудесное дерево. И листочки, и ствол, и янтарный клей на его ранках. И свет под ним рассеян по-особому. Юношей я любил с книгой в руках подолгу лежать под его сенью. Но память бежит дальше, в детство. 

     К концу июня вишни наливались темно-красным соком. На столе вареники с вишнями. Наши детские мордахи и майки забрызганы вишневым соком. И мы через камышовые трубочки "стреляем" друг в друга вишневыми косточками.

     В какой-то вечер дед выходил, брал в рот пару вишен и ронял: "Пора". И мы начинали бережно укладывать вишневый урожай. Бабушка накрывала заполненные ведра белыми ситцевыми косынками и завязывала узлами. Наутро, с первыми петухами мы с братом отправлялись на базар. Путь был недолгий – семь километров до райцентра. Часам к восьми поспевали. Весов не было, просили восемь послевоенных рублей за ведро. Много ли мало, но за два ведра получалось восемь булок серого хлеба. С ними и возвращались домой.

     На следующий день собирали остатки урожая, и бабушка жарила пирожки с вишнями. Много масла растительного шло на их жарку, потому и готовила раз в сезон. Время было не сытное. Чертовски вкусными были те пирожки. Я и сейчас вспоминаю поход на рынок только потому, что за ним следовали пирожки с вишнями.

 

 

     Хлеб

 

     Хлеб городской выпечки в селе мало кто ел, разве что самый ленивый. Да и портился он быстро. Купленный в обмен за проданные на базаре фрукты, он шел на подкорм свинье.   

     Для себя пекли сами, в русской печи. Один раз в три недели. У нас этим делом заправляла исключительно бабушка. С утра она замешивала тесто в большом деревянном корыте. Накрывала тесто белой холстиной и ждала, когда будет готово. Топила русскую печь кизяком. Когда та набирала нужного жару, топить переставала. Рассовывала готовое тесто по формам и в особый момент, только ей и ведомый, отправляла всё в печь. Обязательно вместе с хлебом вылепит из теста для детей птичек всяких, и тоже в печь. Пока хлеб в выпечке, она вычистит корыто. Постепенно дом заполнялся хлебным духом. После печи хлеб остывал на столе. Запах его притягивал детей, и мы норовили тайком отщипнуть краюху. Остывший хлеб складывали туда, где замешивали, и накрывали большим льняным полотенцем. Так и хранился, пока не съедали. И не портился ведь, только корка присыхала. Запах хлеба того и вкус его помнить буду, сколько живу.    

    

    Замес

 

    Глина в селе - первый материал. И на саман, и на обмазку. Обмазывали и полы, и крыши, и стены хозяйственных пристроек. Только в доме полы деревянные и крыша под черепицей. В остальном - глина. Но просто глиной не замажешь, требовался особый замес. Его делали на земле. Глиной засыпали круг диаметром метра три-четыре, высотой в локоть. Туда же засыпали несколько ведер лошадиного навоза. Заливали сверху водой. И приступали к замесу. Месили ногами. Закатишь штаны выше колен и давай месить. Детям одна забава. Под конец добавляли измельченную солому и окончательно перемешивали.

     Недавно увидел глиняный дом. Хозяин разбирал его, расчищая площадку под новый. Спросил сколько лет дому. Услышал в ответ – с девятнадцатого века стоит. Вот тебе и глина, вот тебе и замес. Сам человек потрухлявее будет. А вот останки его в тысячелетия вмурованы.    

 

    Отец

 

    Война его пощадила. Наградила четырьмя ранениями, но оставила жить. Жалостливая стерва была. От этой жалости и я на свет пошел. А его эта жалость до конца жизни промучила. Называлось это сахарный диабет третьей степени, причиненный обширным осколочным ранением в область поджелудочной железы. За это полагалась инвалидность, пенсия и пожизненные инъекции инсулина. Но он работал, пока ноги носили. Детей надо было поднимать. Ноги оказались не пожизненные. Вначале отрезали одну, затем и другую. Но и на протезах продолжал работать, фронтовой закалки был человек. Пока сердце не остановилось. Большой любви к детям сердце было.

 

   Нечистая сила

 

   Великий вождь отошел в преисподнюю. Свиное рыло радиоточки хрипело сообщениями совинформбюро и траурными маршами. Мама сидела под всем этим и тихо плакала. Отец спокойно чинил табурет и был сдержан. Дед, гостивший у нас в эти дни, подошел к маме и тихо сказал: "Дочка, перестань. У нас в роду ещё никто не оплакивал нечистую силу".  

 

    Библия

 

     Мама родилась на территории Румынии. Нет, она не румынка. Её родители Севастьяновы и Алексеевы. Просто после первой мировой оказались под румыном. Так что росла и училась в атмосфере, где родной язык населения властью не приветствовался. Обучение только на румынском, учителя все румыны. Но в семье родной язык запретить невозможно. И по вечерам при свете керосинки отец, дед мой, устраивал свою школу. Книг на русском языке в доме – одна библия. Вот по библии и учил своих детей читать и писать на родном языке. И научил, всех до одного. К середине жизни мама помнила на румынском уже не более сотни слов. А вот школу отца своего пронесла через всю жизнь. Библия эта, букварь моей мамы, сохранилась в семье. Я её хранил как реликвию. Как реликвию и передал внучке. 

  

     Оберег от Зебры

 

     Она носила из года в год одно и тоже платье в черно-белую полоску обтянутое по фигуре. В школе её за это звали Зеброй. Она знала, но платье не меняла. У неё была короткая стрижка с гривой надо лбом, выпуклые, как и её очки, оливковые глаза и обильные губы. Голос у неё был чистый и уверенный, а речь могла служить образцом русского языка. Она и была учителем русского языка и литературы.

     Часто ловил я на себе её пытливый, вдумчивый взгляд. Будто что-то хотела разглядеть во мне. Нередко она ставила мне трояк за грамматику и при этом читала моё сочинение перед классом. Душевно читала, с оттенками. В результате появлялась в тетради оценка в виде дроби в пять третьих. Я делил в уме пять на три и не натягивал даже двойки. Но я любил её уроки литературы, совершенно не похожие на школьную рутину. Свободные, с полетом фантазии и одновременно проникновенные. Кто знает, если бы не она, моя учительница, стала бы русская литература оберегом моей души.

 

 

      "Обдумывание" книги

 

     Перечитываю "Перекати-поле". Останавливаюсь на "Слезах". Думаю: всего три строки, но какие! После таких строк и помереть не жалко.

     Подскакивает внучка.

     - Дед, ты что читаешь?

     - Книгу.

     - Ну а кто её написал, книгу эту?

     - Назаров.

     - А он какой?

     - В каком смысле?

     - Ну, грустный, смешной?

     Застала врасплох, с трудом подбираю что-то отдаленное:

     - Он вдумчивый.

     - Дед, хватит вдумываться. Пойдем, попрыгаем.

     Хватает скакалку и начинает прыгать. Запыхавшись, протягивает мне.

     - Теперь ты. Давай кто дольше.

     - Внученька, дед стар уже для таких попрыгушек.

     Это бабушка. Вяжет внучке обновку и поглядывает одним глазом за нами.

     - Тогда давай, разминайся, - не унимается дитя.

     - Как это? – пытаюсь выяснить я.

     - А вот так! – машет руками и ногами.

     Пока я машу, она выставляет стулья в ряд.

     - Хватит разминаться, делай как я, - и по-пластунски ползет под стульями.

     Опускаюсь на пол, ползу вслед за ней, думаю: а какой он, действительно? вдумчивый, краткий, неохватный, глубинный, проникновенный?

     - Сонечка, у деда кровь к лицу прилила, пожалей его, пусть отдохнёт, - роняет всевидящая бабушка.

     Внучка, вздохнув:

     - Отдохни, дед.

     Возвращаюсь к книге, вчитываюсь. В башке козами скачут дифирамбы. Гоню прочь, вчитываюсь. Неслышно подходит жена:

     - Ну что же ты глаза опять портишь у этого компьютера. Пошел бы и взял в библиотеке.

     - В библиотеке нет.

     - Ну так пойди в книжную лавку, здоровье дороже.

     - И в книжных магазинах нет.

     - Что же так?

     - Потому что Литература, а не чтиво.

     - Поэзия? Проза?

     - Поэзия прозы.

     - Так не бывает.

     - Один раз лет на сто-двести случается и небывалое.

     - Пушкин что ли новый? Или Достоевский, Толстой?

     - Назаров.

     - А, это его письма по несколько раз перечитываешь?

     - Не всё сразу охватываю, боюсь упустить важное.

     - Такой мудрый друг завелся?

     - Учитель.

     - Ты и сам кого угодно научишь.

     - Это особый случай.

     - Ну-ну, - и отходит в сторону.

      Добегаю до конца книги. Мала книжица, да глубин жизни в ней не на один роман. Нередко случается, что в стремлении к возвышенному искристые брызги принимаем за бриллианты. А вот они, настоящие алмазы, добытые из глубины недр трудом тяжким и ограненные талантом недюжинным. И всеми корнями своими он в земле родной. А как сумел сохранить за долгие десятилетия на чужбине речь родную, сохранить во всей её сочности, с множеством оттенков и красок, только Богу одному и известно. Какое уж тут перекати-поле. Дуб среди равнины ровныя. Я знаю, о чем говорю. Мне приходилось жить среди инородной культуры.

     Но какие мы с ним всё-таки разные. Он весь в земном. И только выдохнутое из души – Бох – свидетельствует о том, что там, за границей раздела земного и небесного в душе, как в подтексте, хранит он своё небесное.

 

    Чужое и своё

 

     Трудно стал выходить, как из запоя, из мира чуждой души, что проникает в мою душу  через литературу. Раньше было проще – отбросил и забыл. А теперь вон как. И поэтому не стоит читать чуждого. Литературная дрянь, или даже её зародыш, впивается в душу, будто хищный сорняк. Цепляется за что угодно и как угодно, лишь бы пустить корни. И с болью выдираешь потом эти колючки. Знаешь, оставь там и погибнешь. И совсем другое дело, когда общаешься с тем, чем душа была вскормлена с детства, с тем, что взошло на отечественной ниве.

 

     Ковчег

   

     Ковчегом служит старый диван, добротный, немецкой работы.

     Бабушка умирала на нём. Тихо, просветленно. Прилегла и сказала: дети, я ухожу. И отошла с легким вздохом, глаза смотрели в одну ей видимую высь. Никто из нас не решился эти глаза прикрыть. Так и положили в гроб.

     Двадцать лет спустя на нём умирала мама. Умирала тяжко, агония длилась больше суток. Не было сил смотреть на лицо со следами ещё не остывших мук, и тело, завернутое в простыню, завезли в морг. За ночь произошла метаморфоза. Когда утром выдали тело для похорон, лицо мамы было просветленным, с едва уловимой улыбкой на губах, как у бабушки. Задыхаясь в рыдании, проклинал себя за то, что оставил её одну в эту ночь.

     Ночь, не спится, жестко ложе ковчега. Тишина вселенская высасывает мысли и чувства. И только часы на стене легким шепотом подгоняют время. Скоро и мне в дорогу.

 

     Лета

 

     Всё ушло. И бабушкин дом, и вишневый садок, и заречные дали с белыми облаками в искристом небе. И родителей уже нет, и могильные камни мхом поросли.

     Давно в селе не выпекают хлеб по домам. И колодезная вода не горечью слёз отдает, а химией и канализационными стоками. И стайки шпаны сменились кучками наркоманов. И бьёт теперь молодёжь больше ногами: и в живот, и в пах, и в голову.

     И великая русская литература уже не оберег души нашей. Да и читать практически перестали. Рыночным идолам молимся. Что уж о книгах моих говорить. Всё канет в Лету, только она одна и останется. И ковчег, скользящий бесшумно по её водам.

 

                                                                                                                   Апрель 2010, Феодосия.

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29