Добро Пожаловать

Андрей Можаев

Белый поэт Арсений Несмелов. По следу памяти

(литературно-исторический очерк, окончание)


Таким же точно путём в те годы узнавалась и подоплёка захвата, гибели адмирала Колчака, этого самого для большевиков опасного после Государя стяга-имени. Как трудно, как больно в этом перевёрнутом зазеркальном мире разгребать горы лжи, пропитанные совсем ещё горячей нечужой кровью! Но без этого нет будущего, а есть один длящийся кошмар-обморок.


Белой армии оставался всего бросок за Волгу на Москву – и война окончена. Всё подготовлено, в войсках высочайший боевой дух. Красные части деморализованы, разбегаются. Троцкий носится на своём бронепоезде с карательными интеротрядами вдоль линии фронта, устраивает расстрелы-децимации. Ленин с ЦИКом, готовясь к бегству, грозит оставить за собой “выжженную землю”. Этот самый план в отступлениях сорок первого года воплотит потом Сталин…


И вот в тот главный час, когда разворачивалось общее наступление, союзники прекратили боеснабжение фронта. И это несмотря на то, что в банке Японии находилась под гарантии перевода средств некоторая часть золотого запаса Империи, предназначенная именно для снабжения! Но для Японии, допустим, всегда было важней добиться прав на владение Дальним Востоком. А в этом им отказывали. Адмирал Колчак, один из самых оболганных в новой истории людей, не считал себя вправе даже растрачивать основную часть золотого запаса, которая находилась в эшелоне при Ставке и предназначалась для восстановления экономики страны после победы. И вот этим его понятием чести воспользовались и большевики и “союзники”. Принцип действия последних наглядно будет сформулирован позже, в сорок пятом году. На совещании у Черчилля решался вопрос о выдаче Сталину на массовую казнь семидесяти тысяч казаков с жёнами, детьми и стариками в лагере под Лиенцем. Тогда смысл этой выдачи сформулировали так: “Появилась возможность уничтожить одну часть русских варваров руками другой части русских варваров”. Что и состоялось.


Вернёмся в девятнадцатый год. Теряя боезапас, белые части откатывались за Урал. Начинался Великий Сибирский Ледяной поход. Шли с боями, в жестокие морозы, впроголодь. Вязкие снега, амуниция изношена, боеприпасов почти нет. Реквизиции, схватки с красными партизанами. Уже скоро эти легковерные мужики взвоют по-звериному от “своей” долгожданной власти… Страшен был этот путь через всю Сибирь на Читу. Арсений Несмелов оставил о нём ряд своих стихов. А вот это, о верной винтовке №5729671, прямо стоит в традиции тех произведений Пушкина, Лермонтова, что рассказывают через образы оружия о воинском духе героя – древнейшая, восходящая к эпосу традиция:
"Две пули след оставили на ложе,
Но крепок твой берёзовый приклад.
...Лишь выстрел твой звучал как будто строже,
Лишь ты была милее для солдат!

В руках бойца, не думая о смене,
Гремела ты и накаляла ствол
У Осовца, у Львова, у Тюмени,
И вот теперь ты стережёшь Тобол.

Мой старый друг, ты помнишь бой у Горок,
Ялуторовск, Шмаково и Ирбит?
Везде, везде наш враг, наш злобный ворог
Был мощно смят, отброшен и разбит!

А там, в лесу? Царапнув по прикладу,
Шрапнелька в грудь ужалила меня...
Как тяжело пришлось тогда отряду!
Другой солдат владел тобой два дня...

Он был убит. Какой-то новый воин
Нашёл тебя и заряжал в бою,
Но был ли он хранить тебя достоин
И понял ли разительность твою?

Иль, может быть, визгливая граната
Разбила твой стальной горячий ствол...
...И вот нашел тебя в руках солдата,
Так случай нам увидеться привёл!

Прощай опять. Блуждая в грозном круге,
Я встречи жду у новых берегов,
И знаю я, тебе, моей подруге,
Не быть в плену, не быть в руках врагов"!

Во время этого долгого отступления большевистская верхушка провела через свою агентуру тайные переговоры с организаторами политического заговора против адмирала, с английскими военными советниками, французом генералом Жаненом и прочим командованием чешского корпуса бывших военнопленных, что после октября встали под знамёна Белой армии. Ленин предложил: в обмен на выдачу Колчака – свободный выход на родину с оружием и тем золотом России, что находилось при Ставке. И чехи идут на это - воспользовались тем, что русские части вязли в боях и не успели бы стянуться и спасти своего Верховного Правителя. Его арестовали, заперли в вагоне.


Да, он бывал жесток – далеко не жесточе большевиков – в той всероссийской битве, но умел и любить Родину, любить женщину. Он, Колчак, боевой адмирал, учёный, разработчик знаменитой мины и минной тактики, послужившей Отечеству и в следующую войну! Он, прославленный горькой своей любовью к нежданно встреченной когда-то женщине, и высоко пронёсший эту любовь, эту негасимую звезду его романса, до смертного конца! Он – полярный мореход, исследователь, спасатель, овеянный героикой Севера! Те романтические походы приносили высочайшую славу морякам, их Отечеству. Мир грезил Арктикой. Как прекрасны строки о ней Несмелова!

"...К полюсу. Сердце запороша
Радостью, видит, склонясь над картой:
В нежных ладонях уносит шар
Голубоглазая Сольвейг - Арктика.
Словно невеста, она нежна,
Словно невеста, она безжалостна.
Словно подарок несёт она
Этот кораблик, воздушный, парусный.
Шепчет: "Сияньем к тебе сойду,
Стужу поставлю вокруг, как изгородь.
Тридцать три года лежать во льду
Будешь, любимый, желанный, избранный!"
Падает шар. На полгода - ночь.
Умерли спутники. Одиночество.
Двигаться надо, молиться, но
Спать, только спать бесконечно хочется.
"Голову дай на колени мне,
Холодом девственности согрейся.
Тридцать три года во льду, во сне
Ждать из Норвегии будешь крейсера!"…


Итак, национальный герой был самым подлым образом куплен-продан за русские же деньги иноземцами, которым он доверил оружие, и “благодетелями человеческого рода”, прекраснодушными якобы “кремлёвскими мечтателями”, взахлёб расхваленными очень многими бойкими, самыми популярными в мире перьями.


Но ещё до отправки пленённого Колчака случилось событие, ставшее легендой Белого Движения. И такой же легендарностью оно овеяло имя офицера и поэта Несмелова-Митропольского. Совершенно непонятным образом он сумел прорваться на оцепленный перрон и проститься с адмиралом. Арсений Несмелов оказался тем человеком, который от лица всего русского воинства в последний раз отдал герою честь.

Помню, с какой сдержанной силой отец часто читал по памяти вот это стихотворение, и какое впечатление производило оно на меня, мальчишку, в смазанные времена торжествующей лжи и ничтожества:

В Нижнеудинске
"День расцветал и был хрустальным,
В снегу скрипел протяжно шаг.
Висел над зданием вокзальным
Беспомощно нерусский флаг.

И помню звенья эшелона,
Затихшего, как неживой.
Стоял у синего вагона
Румяный чешский часовой.
И было точно погребальным
Охраны хмурое кольцо,
Но вдруг, на миг, в стекле зеркальном
Мелькнуло строгое лицо.
Уста, уже без капли крови,
Сурово сжатые уста!..
Глаза, надломленные брови,
И между них - Его черта, -
Та складка боли, напряженья,
В которой роковое есть…
Рука сама пришла в движенье,
И, проходя, я отдал честь.
И этот жест в морозе лютом,
В той перламутровой тиши, -
Моим последним был салютом,
Салютом сердца и души!
И он ответил мне наклоном
Своей прекрасной головы…
И паровоз далёким стоном
Кого-то звал из синевы.
И было горько мне. И ковко
Перед вагоном скрипнул снег:
То с наклонённою винтовкой
Ко мне шагнул румяный чех.
И тормоза прогрохотали -
Лязг приближался, пролетел,
Умчали чехи Адмирала
В Иркутск - на пытку и расстрел"!

После этого Несмелов недолгое время пробыл в “диких степях Забайкалья” у барона Унгерна. Последний претил ему всем своим образом. Поэт не терпел диктаторов: будь то равно – барон или, позже, Сталин, Гитлер, либо другие, помельче. Вот какие эпико-сказовые безжалостные строки оставил он на века о “чёрном даурском бароне”:

"К оврагу,
где травы рыжели от крови,
где смерть опрокинула трупы на склон,
папаху надвинув на самые брови,
на чёрном коне подъезжает барон.

Он спустится шагом к изрубленным трупам,
и смотрит им в лица,
склоняясь с седла -
и прядает конь, оседающий крупом,
и в пене испуга его удила.

И яростью,
бредом её истомяся,
кавказский клинок,
- он уже обнажен, -
в гниющее
красноармейское мясо,
повиснув к земле,
погружает барон.

Скакун обезумел,
не слушает шпор он,
выносит на гребень,
весь в лунном огне -
испуганный шумом,
проснувшийся ворон
закаркает хрипло на чёрной сосне.

И каркает ворон,
и слушает всадник,
и льдисто светлеет худое лицо.
Чем возгласы птицы звучат безотрадней,
тем,
сжавшее сердце,
слабеет кольцо.

Глаза засветились.
В тревожном их блеске -
две крошечных искры.
два тонких луча...
Но нынче,
вернувшись из страшной поездки,
барон приказал:
Позовите врача!

И лекарю,
мутной тоскою оборон,
(шаги и бряцание шпор в тишине),
отрывисто бросил:
Хворает мой ворон:
увидев меня,
не закаркал он мне!

Ты будешь лечить его,
если ж последней
отрады лишусь - посчитаюсь с тобой!..
Врач вышел безмолвно,
и тут же в передней,
руками развёл и покончил с собой".



После Унгерна дороги отступления привели поэта на Дальний Восток, где в отчаянной последней защите генерал Дитерихс собирал Земский собор Приамурья. Этот собор стал наказом, заветом Белого Дела потомкам, будущему Отечеству. Собор призвал: когда Россия станет свободной от большевизма, соединиться всем людям земли и восстановить Православную Державу Царства…


Дальневосточная республика пала. Несмелов не ушёл в эмиграцию. Во Владивостоке встал на учёт ГПУ как бывший офицер. А в двадцать четвёртом году, точно так же, как и герой “Тихого Дона” Григорий Мелехов, он узнаёт о том, что готовится его казнь. И уходит тайгой, сопками, обжигающими от зноя полями гаоляна в Маньчжурию, к русскому Харбину.

"Пусть дней не мало вместе пройдено,
Но вот не нужен я и чужд,
Ведь вы же женщина - о Родина! -
И, следовательно, к чему ж
Всё то, что сердцем в злобе брошено,
Что высказано сгоряча:
Мы расстаёмся по-хорошему,
Чтоб никогда не докучать
Друг другу больше. Всё, что нажито,
Оставлю вам, долги простив -
Все эти пастбища и пажити,
А мне - просторы и пути,
Да ваш язык. Не знаю лучшего
Для сквернословий и молитв,
Он, изумительный - от Тютчева
До Маяковского велик.
Но комплименты здесь уместны ли -
Лишь вежливость, лишь холодок
Усмешки, - выдержка чудесная
Вот этих выверенных строк.
Иду. Над порослью - вечернее
Пустое небо цвета льда.
И вот со вздохом облегчения:
Прощайте, знаю: Навсегда".


С той поры Несмелов жил в Харбине. Прожил там двадцать один год. Этот русский, основанный ещё в начале века, город рос на глазах. Сюда стекались эмигранты. Здесь была, как и во всём Зарубежье, полная взаимовыручка – иначе не выживешь. Поначалу брались за самую тяжёлую чёрную работу. На последние копейки выстроили церковь, открыли дом милосердия для одиноких больных и немощных. Обживались быстро. И вскоре трудами этих деятельных, образованных и талантливых людей вырос новый, по сути, город. Сложилось общество с богатой культурой. Здесь издавались книжки Несмелова, отсюда держали связь со всем миром. Жизнь шла почти обычно: любили, сходились, складывали семьи.

АННЕ

"За вечера в подвижнической схиме,
За тишину, прильнувшую к крыльцу..,
За чистоту. За ласковое имя,
За вытканное пальцами твоими
Прикосновенье к моему лицу.
За скупость слов. За клятвенную тяжесть
Их, поднимаемых с глубин души.
За щедрость глаз, которые как чаши,
Как нежность подносящие ковши.
За слабость рук. За мужество. За мнимость
Неотвратимостей отвергнутых.
И за Неповторяемую неповторимость
Игры без декламаторства и грима
С финалом, вдохновенным, как гроза".


Как отличается эта любовная лирика от тогдашних революционных установок “человекогвоздей” на Родине с их “любовь – не вздохи на скамейке”, а нечто вроде “стакана воды” для утоления жажды в перерывах между созидательным трудом! Ну, а сегодняшние большевики творчески развили те их взгляды на любовь уже до секса на офисных столах, дабы вообще не терять времени-денег попусту…


Но вернёмся в Харбин. Уже скоро, и как всегда “внезапно”, вырастали дети, разъезжались. Это отдавалось особой болью.

Пять рукопожатий

"Ты пришел ко мне проститься. Обнял.
Заглянул в глаза, сказал: "Пора!"
В наше время в возрасте подобном
Ехали кадеты в юнкера.
Но не в Константиновское, милый,
Едешь ты. Великий океан
Тысячами простирает мили
До лесов Канады, до полян
В тех лесах, до города большого,
Где - окончен университет! -
Потеряем мальчика родного
В иностранце двадцати трёх лет.
Кто осудит? Вологдам и Бийскам
Верность сердца стоит ли хранить?..
Даже думать станешь по-английски,
По-чужому плакать и любить.
Мы - не то! Куда б не выгружала
Буря волчью костромскую рать,
Все же нас и Дурову, пожалуй,
В англичан не выдрессировать.
Пять рукопожатий за неделю,
Разлетится столько юных стай!..
Мы - умрём, а молодняк поделят
Франция, Америка, Китай".


Когда-то это происходило в Харбине и всём Зарубежье по ряду понятных житейских условий. А сегодня в России, никак не могущей разобраться в своём прошлом и самой себе России, не дожили ль мы до более печального из-за всё того же длящегося безвольного падения в ничтожество? И не гложет ли многих и многих уже в собственном пока ещё доме тоска-ностальгия по нему?

В СОЧЕЛЬНИК

"Нынче ветер с востока на запад,
И по мёрзлой маньчжурской земле
Начинает позёмка царапать
И бежит, исчезая во мгле.

С этим ветром, холодным и колким,
Что в окно начинает стучать,-
К зауральским серебряным ёлкам
Хорошо бы сегодня умчать.

Над российским простором промчаться,
Рассекая метельную высь,
Над какой-нибудь Вяткой иль Гжатском,
Над родною Москвой пронестись.

И в рождественский вечер послушать
Трепетание сердца страны,
Заглянуть в непокорную душу,
В роковые её глубины.

Родников её недруг не выскреб –
Не в глуши ли болот и лесов
Загораются первые искры
Затаённых до сроков скитов,

Как в татарщину, в годы глухие,
Как в те тёмные годы, когда
В дыме битв зачиналась Россия,
Собирала свои города.

Нелюдима она, невидима.
Тёмный бор замыкает кольцо.
Закрывает бесстрастная схима
Молодое, худое лицо.

Но и ныне, как прежде, когда-то,
Не осилить Россию беде.
И запавшие очи подняты
К золотой Вифлеемской звезде".


Исходя из этих строк, можно подумать, что Несмелов склонен был к известной поэтической идеализации настоящего и желанного будущего. Это не так. Он понимал, что за это будущее в любом случае нужно будет биться, но уже иным поколениям. Он чётко понимал, в каком состоянии находится на Родине масса людей. И своей поэзией оставлял как бы путеводную ниточку лучшим к тому, что было убито, изгнано, оболгано и забыто. Хотя не уклонялся и от жестоких строк, приложимых к состоянию и в нынешней России:


Мы

"Голодному камень - привычная доля.
Во лжи родились мы. Смеёмся от боли.
Глаза застилает гнилая короста.
Стоять на коленях удобно и просто.
Бессильные слёзы у нас в горле комом.
И только для слабых нам правда знакома.
Течёт вместо крови по жилам сивуха.
Дыша перегаром, мы сильные духом.
Голодному - хлеба, а вольному - воля!
Рождённые ползать - завидная доля"!


Жизнь на чужбине простой не бывает. В Харбине же при японской оккупации она усложнилась ещё. Японцы, с их воспитанной ненавистью к России, то стреляли по окнам, то закидывали гранаты. Затем их командование решило глумиться над русской верой. Против церкви установили своего идола Аматерасу и требовали от христиан перед службой кланяться прежде их божку. Русские отказывались. Тогда начались пытки, убийства. Но община держалась твёрдо. И вскоре случилось с язычниками то, что случалось в истории христианства, особенно – первых веков, множество раз.

Однажды иеромонах по имени Филарет отказался кланяться на площади истукану. Японские военные начали пытку. Жгли металлом, пропускали электроток, резали ножом, изуродовали глаз и лицо. А монах в молитве просил Господа Иисуса Христа дать ему сил вынести всё это. Он молился и совершенно не чувствовал боли. Поражённые палачи оставили его – до их сознания дошло, что простой человеческой волей такие истязания вынести невозможно и против них действует Сила высшая. Следом божок с площади был убран и принуждения закончились.


А вот красные подпольщики, партизаны-китайцы нападать продолжали. Для них эмигранты являлись врагами классовыми. К тому же, над северной границей нависали советские войска. Жизнь становилась всё более шаткой, едва не призрачной. Ну, а когда наступление началось, стало очевидно: бытие русского Харбина, его мира доживает последние дни. Эмигранты вновь - в который раз! - укладывали багаж. Арсений же Несмелов решил остаться. Одинокому поэту отступать было некуда и незачем. Может быть, чувствовал исполненность смысла своей жизни… Ему было тогда пятьдесят шесть лет.


Да, с этими судьбами, с этими поэтами и писателями уходила эпоха. И какая эпоха!.. Странно, что официальное литературоведение не спешит признать за ними их первостепенного места, а выделяет в какой-то “эмигрантский подотдел”, будто они сидели на островке и вели отгороженную экзотичную жизнь аборигенов, будто не выразили они всю ту же эпоху. Выразили! И выразили так, что без этих книг невозможно постигать её объективно. И принадлежат эти авторы с их героями всё к тому же общему поколению, давно получившему историческое имя - “потерянное”. Герои книг Хемингуэя и Ремарка, Олдингтона и Дос Пассоса, наши Григорий Мелехов, Юрий Живаго и Турбины, лирические герои Несмелова, Савина, Туроверова и Терапиано и ещё многих и многих, все они проделали общий путь с эпохой, но каждый по-своему. У наших героев и авторов этот путь оказался куда трагичней, а веру свою они сберегли.
"Лбом мы прошибали океаны
Волн слепящих и слепой тайги:
В жребий отщепенства окаянный
Заковал нас Рок, а не враги.
Мы плечами поднимали подвиг,
Только сердце было наш домкрат;
Мы не знали, что такое отдых
В раззолоченном венце наград.
Много нас рассеяно по свету,
Отоснившихся уже врагу;
Мы - лишь тема, милая поэту,
Мы - лишь след на тающем снегу.
Победителя, конечно, судят,
Только побеждённый не судим,
И в грядущем мы одеты будем
Ореолом славы золотым.
И кричу, строфу восторгом скомкав,
Зоркий, злой и цепкий, как репей:
- Как торнадо, захлестнёт потомков
Дерзкий ветер наших эпопей"!


Об Арсении Несмелове осталось рассказать последнее предание. Духом своим оно едва ль не из древнеримской ранней героики.

Советские войска заняли Харбин. Поэт знал, что имя его – в списке опаснейших врагов. Он ждал ареста. Надел форму, написал записку. Налил в рюмку водки и поставил на стол, прямо на эту записку. Когда пришли его забирать, он сдал оружие со словами: “Советскому офицеру от русского офицера”. Указал взглядом на записку. Поднял рюмку и выпил.

В записке было: “Расстреляйте меня на рассвете”. Советский офицер, прочитав, ответил: “Расстрелять на рассвете не обещаю, но о вашем желании доложу обязательно”.


Выдающийся русский поэт, офицер Арсений Несмелов-Митропольский погиб в конце сорок пятого года в тюрьме под Владивостоком. Подробности гибели неизвестны. Отчего-то хочется думать - его последнее желание было исполнено.

“Умру ли я, ты над могилою гори, сияй, моя звезда”…


2008 г.

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29