Добро Пожаловать

Абросимов

 

Ф О Т О

Рассказ

 

Во время получения документов, без которых мы, выпускники Высшей художественной школы, не могли считаться нормальными людьми и, тем бо­лее, Художниками, состоялся забавный разговор между мною и нашим "от­цом-вседержителем" (имеющим, также, второе кулуарное прозвище, а имен­но - "пидагог").

 

- Смотри, Георги, - напутственно молвил пидагог, вроде бы уже от­давая мне судьбоносную книжицу и в то же время несколько  шантажистски удерживая её в своей неприятной,  дрябло-старческой ладони. - Смотри, Георги, цветом особо не увлекайся. Вы все, я знаю, фотографисты, люби­те гаммы разводить,  почём зря. А в любом творчестве прежде всего тре­буется строгий стиль - вкус,  такт и мера.  Работы твои  посмотрят,  я похлопочу. Может быть,  даже пристроить тебя куда-нибудь удастся. Хотьты парень своевольный. Всё наперекор лезешь делать. А в искусстве нуж­но... э-э... э-э-э...

 

Я терпеливо ждал, понимая, что это звучит в последний раз, сейчас он  от-экается как следует,  выскажет ещё пару маразматических перлов, всосёт сопли поглубже в нос и,  благодушно веря в то, что чему-то смог нас научить,  уйдёт прочь из моей жизни, уйдёт, традиционно встряхивая плечами, в неизбежной для своего уровня идиотизма путанице между сано­витым интеллектом и самопроизвольным шутовством.

Решив его подзадорить,  я сказал с подчёркнутым смирением в голосе:

- Не беспокойтесь,  учитель. Я запомнил многое из ваших лекций. В том числе, и о цвете. Но, видите ли, я действительно думаю, что цвет, цветная фотография - это, в некотором роде, излишество, - и, подпуская "шпильку", заявил, - мне кажется, сам Бог, когда создавал мир, исполь­зовал только два цвета - чёрный и белый.  И до сих пор видит  творение преимущественно в чёрно-белых тонах.

 

- Э-э... - запнулся пидагог, не в силах быстро привести в порядок собственные познания о Боге. - А причём тут Бог, вообще?

 

- Ну, как же! Буквально или аллегорически, но Всевышний - прообраз художника. И если следует на кого-то равняться, то на кого же ещё, как не на Создателя мира и Вселенной?!

 

Здесь пидагогу  удалось сориентироваться,  он заговорил с прежним апломбом:

 

- Ты мне опять хочешь ум показать, Георги. Что меня всегда в тебе раздражало,  так это ум твой.  Это ведь ты всё думаешь,  что это ум! А тебе  ещё учиться и учиться!  Сколько раз я тебе говорил - ум свой ос­тавь при себе. Ишь ты: "Бог", "Бог"! Много ты о Боге знаешь! Послушай лучше меня, я тебе скажу. В искусстве нужно пользоваться всем имеющим­ся в распоряжении.  Знания есть - пользуйся. Техника есть - пользуйся. Чувствами своими пользуйся. Я вот, бывало, чаю попью и думаю - как ещё можно чашку грязную использовать? Помыть её легче всего, тут много ума не надо.  А ты её прежде сфотографируй. Один раз ничего не выйдет, а в другой раз - станешь знаменитым.  Вам,  молодым,  только бы  революцию устроить - Пушкина с парохода выкинуть... статуи.... Ишь ты! Чем вот те­бе цвет не угодил?

 

- Соблазн,  учитель,  - ответил я и, тихонько вытягивая диплом из его руки, с гаденькой улыбочкой повторил, - соблазн.

 

Мы разошлись, не попрощавшись...

 

Много позже,  замечая у себя некоторые черты характера  пидагога, кое-какие его повадки, я понял, насколько растяжима любая принципиаль­ность. Но данное обстоятельство ничуть меня не обескуражило, оно имело положительный,  в субъективном смысле, заряд. Понимание негативных ка­честв собственной изнанки увеличивало шансы занять место в истории ис­кусства,  что являлось если не целью, то, по крайней мере, достаточным стимулом для полноценного труда. Учитель же - человек, словно бы разг­раниченный на строгие участки как добродетелью,  так и пороком, - ока­зался,  в результате,  никем,  и теперь его место в истории обозначено зияющей пустотой.

 

Моя первая работа,  получившая  всемирное  признание,  называлась "Фотография  "Чёрного  квадрата" Малевича".  Внутренне эффект от неё я сравнивал с указательным пальцем, которым умудрились рассмешить публи­ку до слёз, однако голос свой предпочёл не использовать, так как отда­вал себе отчёт в том,  какие пути и возможности откроет для  меня  шум такого уровня.  А шум был впечатляющим!  Критики, словно сговорившись, начинали с зубоскальства,  но потом,  набрав внушительную скорость, не успевали  вовремя  поставить точку и оканчивали рецензии громоподобным словоизвержением, каковое уж никак не могло относиться к "мнимой вели­чине", "профанирующей  выходке"  или,  попросту,  безделке:  сам поток слов,  эмоций,  мнений автоматически превращал меня в Новое Имя, Новое Направление, в представителя не менее нового па-ра-док-са-лиз-ма. Браво!

 

Жизненный опыт с одной стороны,  а с другой - интуиция, уже давно предоставили мне все необходимые сведения о "системе ценностей".  Вре­мена,  когда я не понимал систему, боялся её, издевался над ней, падал духом, остались позади. Теперь мне было ясно одно: можно, на самом де­ле можно заниматься своим делом,  существовать автономно, не раздражая систему, не задевая ее интересов, а наоборот, - используя их в качестве вспомогательного материала. Ошибаются даже монстры. И началом личной творческой карьеры я считаю ошибку других.

 

Используя первый вал ажиотажа вокруг своего имени,  я выбросил на рынок массу снимков,  отличающихся от банальной халтуры одной лишь пе­чатью таланта.  Таланта, перед которым бессилен любой конвейер. Однов­ременно с этим готовился второй этапный выход в свет.  Я  всегда  знал заранее, идёт  ли работа над шедевром или просто изводится фотобумага. "Старость Земли" стала настоящим триумфом.  Ею украшали обложки, цент­ральные развороты самых влиятельных журналов по искусству.  Вертикаль­ная черта делила полотно ровно пополам.  В  левой  половине  с  высоты птичьего полёта изображалась сеть каньонов,  причудливый лабиринт тре­щин в земной коре, а на дне их еле угадывались крохотные фигурки людей и гипертрофированно увеличенные предметы - так,  что каждая группа да­вала собой иллюстрацию к одному  из  известных  человеческих  пороков: жадность, чревоугодие, сладострастие и т.д. В правой же половине каме­ра поднималась ещё выше, демонстрируя главный фокус: лабиринт каньонов превращался в рисунок морщин на лице старика. Глаза его, покрытые кос­мами бровей,  выглядели устрашающе, но в них самих таился испуг, и ис­пуг великий. Казалось, ещё чуть-чуть, и старик завоет тоненьким голос­ком.  Зритель, смотревший в его лицо долгое время, начинал чувствовать слабое колебание почвы под ногами.

 

Я ликовал!

 

Основной примечательностью  моего шедевра было то,  что он пудрил мозги обывателю (впрочем, яйцеголовые эксперты раскалывались ещё быст­рее). В  данном  случае  стоило только начать проникаться содержанием, как люди приходили в восторг - причём,  на чисто рефлекторном, автома­тическом уровне.  Я, может быть, впервые сумел обозначить тот уникаль­ный баланс восприятия,  когда Дух и Техно играют друг другу  на  руку. При  такой  круговерти  лишь отдельные знатоки сохраняли должную трез­вость, но их "эксцентрические" речи сыграли в унисон - механизм  стол­потворения работал идеально.

 

Чем изощрённей я дёргал нервы "прогрессивному человечеству",  тем большие выходки мне позволялись.  Помню лаконичную композицию, где де­вочка лет четырнадцати давала прикурить  крохотному  малышу.  "Мать  и сын" - так это называлось. Моя репутация с тех пор вызывала особо нед­вусмысленный интерес.  Я получил интригующее предложение прочесть курс лекций в  Сорбонне и,  хотя всегда избегал мероприятий подобного рода, согласился, о чём пожалел почти сразу же. Не знаю, кем видели меня эти отпрыски - плейбоем фортуны,  мессией с тёмной стороны Луны или триви­альным извращенцем,  - но их предварительные ожидания постигла  жалкая участь.  Первая же моя сентенция, несмотря на всю её серьёзность и из­вестное чистосердечие,  окутала студентов,  с их  обыкновением  мешать элитарное с примитивным, в непроницаемую скуку. Я сказал:

 

- Вдохновение просыпается первым.  Когда утром вы поднимаетесь  с постели и ощущаете прилив творческих сил,  то вместо того,  чтобы идти чистить зубы,  или включить плейер,  или начать рассматривать позавче­рашнюю  порнографию,  вы  должны встать за рабочее место и быстро вос­пользоваться благоприятной ситуацией. Если вы упустите этот момент, то проснётся лень, или уныние, или страх, а ваши мозги откажутся трудить­ся над вымыслом и рождать новые идеи,  они напомнят вам  о  долгах,  о том,  кому вы обещали сегодня позвонить, они обрушат на вас шквал лич­ных проблем и чужих праздников,  после чего вам останется только  дёр­гаться, как пассивной марионетке, ибо суета сует вступит в свои права.

Они жевали бабл-гам, они что-то рисовали, кто-то простодушно хихикал,  кому-то не хватало очков,  чтобы увидеть все подробности моего лица, а их вопросы после основного доклада лучше всего показали мне ту бездну, которая разграничивает нормального художника и его аудиторию.

 

- Как вы относитесь к своему прозвищу?

- Не понимаю, о чём вы.

- Вас называют "Фаустоцци".

- Впервые слышу.

- Ваши солнечные очки - составная часть имиджа?

- Мои солнечные очки - средство для защиты глаз от солнца.

- В чём принципиальное отличие между вашим  творчеством  и  твор­чеством Саудека?

- С Саудеком лично не знаком,  но полагаю, что мы - две самостоя­тельные единицы. По крайней мере, мне его творчество не мешает.

- Ваши действия,  когда в ответственный момент  у  вас  кончается плёнка?

- Говорю "ё... в рот!" или что-нибудь ещё в этом же духе.

 

Тот период запомнился характерными изменениями приоритетов у пуб­лики. Параллельно с дебатами о моих фотографиях ширилась волна типично светского интереса к их автору. Откровенно "левые" знакомства, пугаю­щие угодливостью друзья, медленный яд обещаний, доктрина "своих людей в нужных местах" - своеобразная поверхность, портрет частной жизни, а снизу - ледяное дыхание чего-то глобального, всеобъемлющего, хладнок­ровного,  чей-то неослабевающий контроль: ощущение дамоклова меча. С определённой точки зрения, моя жизнь не изменилась бы к  лучшему при любых  обстоятельствах. Сделай  я  акцент  на семью,  впусти я к себе внутрь любовь, ту любовь, которой пробавляется большинство - стало бы несколько теплее,  но в тепле, как известно, продукты портятся. В про­тивном же случае, условия существования радикализируются, что и слу­жит, в конечном итоге, дееспособности, могущей втиснуть человеческое в соответствующие рамки, а сверхчеловеческое - заставить работать с не­обходимой отдачей: тот расклад, который я считал оптимальным для себя. До главной катастрофы Георга Ф. оставалось какое-то время, однако уже тогда можно было заметить некоторые подвижки в области,  где смыкается сознание и подсознание. Если хотите, мне по роду деятельности приходи­лось думать о своей роли, о той ответственности, которая имманентна практикуемым мною играм.  Но чем больше я вникал во всё это, тем омер­зительней казалась сладость побед; я ощущал зависимость от чего-то личного, расположенного вне пределов денег, субординации, исторической конъюнктуры или даже моего драгоценного дара. Накапливающаяся тяжесть начинала открыто угрожать духовному равновесию, а без последнего фор­мула любого творческого процесса невыводима. Муза оплодотворяет мате­матический расчёт - только так можно говорить о созидании и вообще об искусстве. Но мне мешала совесть. Проклятая совесть разъедала меня, как рак. Реакция извне усиливала экспансию - причём, традиционным об­разом: схоже по форме, зато уродливо по существу. "Тайм", объявив меня "человеком десятилетия",  не преминул заметить: "Его работы - плоть от плоти века.  Былые истины по-прежнему актуальны,  но, став аморфными в восприятии современного индивидуума,  они нуждаются  в  приманке,  чья суть  иногда  прямо  противоположна  естественным жизненным интересам. Некрообраз есть та оправа, в которой сияет ныне алмаз привычной мора­ли".  В результате,  устанавливалась дистанция от пролога до эпилога ­беговая дорожка, обрываемая финишной ленточкой. Ленточка означала три­умф и конец пути.  Я бежал, думая только о триумфе. А до конца оставалось совсем немного - одно неуловимое движение.

 

Лето 198.. года, проводимое мною в Кракове, легло тяжким бременем на Европейский континент. Рекорды жары, "как всегда", побивали прежние рекорды, вековой давности. Климатически день от ночи отличался при­сутствием в небе солнца. Говорили о протянувшемся на многие  тысячи миль невиданном  циклоне (или антициклоне, их сам чёрт не разберёт), который расположился где-то там, наверху, так близко, что достаточно было руку протянуть,  но не у всякого имелись столь длинные руки, поэ­тому приходилось терпеть, выжидая, пока это треклятое ватное марево не рассосётся само по себе. Можно легко понять тех, кто жил здесь,  не имея возможности уехать, хотя бы временно, поближе к полюсам, но что держало меня? Какая сила привела меня сквозь лабиринт июльского ада к тому месту, где лопнуло бытие одного из самых известных любимцев сов­ременности?

В шестом часу утра, возвращаясь после изнурительного ночного от­дыха  в  снимаемую недалеко от центра квартиру, на углу улицы Соржи и Цветочного бульвара я увидел нечто такое, что сообщило  моему  разуму особый  импульс - настал "момент прихода" с его редкостным бесчувстви­ем,  позволяющим делать из реальности символ, останавливать миг, со всеми вытекающими отсюда преимуществами. Как известно, волевым усилием мускулатуры, управляющей кишечным трактом, можно иногда добиться неп­лохого творческого результата (что, кстати, в последнее время и имену­ют чаще всего Искусством), но это, безусловно, дешёвый трюк, жизнь ко­торого всецело зависит от прихотей Фортуны.  Другое дело, когда в иск­лючительных случаях, по-настоящему счастливых для любого мастера, идея складывается произвольно и самостоятельно,  достигая совершенного рав­новесия,  и художник должен успевать за событиями,  потому что в этот час его задача - быть подмастерьем; "он служит проводником Богу", как говорят люди, страдающие от ложно укрощённого честолюбия.

 

Наступала роковая  минута.  Действие  смахивало  на кинокартинку, идущую от проекционного устройства с испорченным стробомеханизмом.

 

В проёме  окна,  на четвёртом этаже стояла женщина.  Она смотрела вниз. Я понял, что ей необходимо прыгнуть. Я понял, что сейчас она от­пустит раму, за которую держится, и сделает свой последний шаг.

 

Это был "Генезис" - один из лучших отелей Кракова -  монументаль­ное здание с мрачной тяжёлой архитектурой. За такими стенами, обычно, истязают людей, в заботе о государственной безопасности.

 

Несмотря на ранний час,  за стёклами кафе,  расположенного внизу, рядом с входной дверью в гостиницу,  сновал кто-то в  униформе,  и  за столиком  перелистывал газету один из посетителей.  Из парадного вышел швейцар, тяжело вздохнул и вернулся обратно.

 

Они ничего не знали.  А я - знал. У меня оставались считанные се­кунды, чтобы...

 

У меня  оставались  считанные секунды,  чтобы подготовить камеру.

 

Женщина была одета в лёгкое газовое платье  -  пышное,  c  яркими оборками.  Складывалось  впечатление,  что она отлучилась с вечеринки. Уход её остался незамеченным.  Вернее,  её возвращения ждали, но ждали как-то вскользь, помня, как часто дамам бывает нужно на минуту отойти, разрешить свои неожиданно возникшие сложности.

 

Сквозь оптику я видел её молодое красивое лицо с шевелящимися гу­бами. Почему - не знаю, но я догадался: она шепчет проклятия. Кого она проклинала: себя? меня? погоду? весь белый свет? Она не молилась перед смертью,  что понравилось мне особенно.  Это придавало действию закон­ченный вид, ставило высокую пробу. Она приводила меня в восторг. Я то­же стоял над пропастью и тихо произносил грязные слова. Сейчас она от­толкнётся, и мы оба полетим. К вершине...

 

Не очень удобный  ракурс. Четыре  этажа  -  примерно,   пятнад­цать-шестнадцать метров. Старая постройка. Значит, точка между вторым и первым этажами. Вполне приличная скорость. Наиболее возможная, учи­тывая высоту. Так, площадь обзора... Диафрагма - точно. Чёртово осве­щение!  Для моей плёнки необходимо больше! Всё равно. Так, внимание. Рядом никого. Отлично! Пролетит мимо гостиничной вывески. Отлично! Я готов.  Теперь - вперёд. Слышишь? Вперёд! Всё должно получиться. Это ­то самое. То самое! Вперёд! Я готов! Слышишь?! Ну же!..

 

Вся поглощённая задуманным, самоубийца осторожно раскачивалась на подоконнике,  примеряясь.  Движение  выдавало  трезвость  и решимость. Столь трезво и решительно чистят зубы.  Чистят,  а потом  споласкивают рот. Промедления исключены.

 

Без малейших промедлений,  рассчитав силу толчка, она разжала ла­донь и лишила себя опоры.

 

Помню, кто-то утверждал, что в момент фиксации события мои зрачки становятся как у мухи - двумя выпуклыми полушариями, зеркально отража­ющими видимость. Сейчас в них остановилось насильственно удерживаемое тело.

 

Прямые обнажённые ноги раздвинуты, словно циркуль. Платье взмет­нулось. Правая рука, выброшенная вперёд, продолжает линию туловища.

 

Лицо потеряло смысл.  Оно превратилось в маску жертвы, готовой к смер­ти.

 

Затвор щёлкнул: ЦКЛАК!

 

Великолепно!

 

Тело завершило  полёт  и  грянулось  об мостовую с густым,  влаж­но-костным звуком.

Посетитель кафе отложил газету, недоумённо уставившись в окно. Дрожащими мокрыми руками я спрятал камеру и двинулся к трупу. Он выглядел очень плоским, голова лежала на медленно расширяющей­ся кровяной подстилке.  Внезапный порыв ветра метнул пригоршню пыли  в мёртвые открытые глаза. Сила удара была такой, что из волос самоубийцы выскочило несколько заколок.

 

Какая удача для меня! Какой ужас!

 

Громко хлопнула гостиничная дверь. Двое служителей  выбежали  на улицу и стали приближаться к месту падения осторожными крадущимися ша­гами, будто опасаясь спугнуть кого-то.

 

Неожиданный приступ боязни взорвался у меня в животе, холодный пот выступил на лбу.

 

Я подумал,  что мне тут же предъявят обвинение, меня схватят, а я не в состоянии сопротивляться,  - весь мой вид скажет только против, и стоит мне начать кричать,  что я - не убийца,  как и вопль даст понять обратное. Я буду кричать, что не убивал её, а они услышат: "Я убил! Я! Захотел и убил!  Теперь она мертва, а я ещё поживу, поживу ещё! Вы обо мне ещё услышите!"

 

Но самое  важное,  самое главное в этот момент - не заржать сата­нинским смехом,  не запрыгать от радости,  не выказать того удовольст­вия,  которое омывало теперь холодом мою душу и корчило судорогой киш­ки. Хуже всего - выдать себя в руки безмозглых тупиц сейчас, когда де­ло уже сделано; дать себя уничтожить, оставив память о случившемся в столь убогих рамках.

 

Однако я ошибся.  Я посмотрел на их лица и увидел в  них  тот  же ужас, тот же страх и боязнь разоблачения. Они приближались робко, слишком робко - почти заискивающе. Они как бы просили никому не гово­рить о своём существовании,  в глазах их прыгала неизгладимая вина. Мы окружали холодеющий труп незнакомой нам женщины с одинаковым чувством. Настолько одинаковым,  что логичней было бы взяться за руки и тихо по­вести хоровод вокруг мёртвого тела, напевая куплеты чёрных песен, чем стоять вот так - как истуканы, ощущая раздражающую излишность рук, стараясь управиться с вышедшими из-под контроля глазами и истошно ду­мая - на кого из нас спихнут главную ответственность за чужую смерть.

 

Не знаю, чем рисковали эти люди - я рисковал добытым материалом. Нужно было ретироваться.

 

- Вы стойте здесь, - сказал я. Голос звучал ровно, но механичес­ки. Впрочем, они слышали мой голос впервые. - Постойте здесь, - сказал я,  - нужно вызвать скорую помощь. Нужно позвать... позвонить... - и, придерживая камеру, спрятанную во внутреннем кармане пиджака, я побе­жал. Как-то криво побежал от них, надеясь исчезнуть по возможности ло­яльным образом.

 

Уже через два часа, спешно покидая страну, из аэропорта я связал­ся со своим агентом и дал ему  необходимые  указания.  Удар  следовало рассчитать точно,  победа обязана была прогреметь с максимальной отда­чей. Пока всё разворачивалось идеально, и некому было сказать мне, что те  категории,  которые продолжали мною двигать - "победа", "отдача", "искусство", "бизнес" - остались в прошлой жизни,  что отныне в  мире нарушилось  некое равновесие.  Последняя моя работа оказалась действи­тельно завершающей - хоть и не лично для меня,  но какая, в конце кон­цов,  разница?! Увлекшись созданием иллюзий, я зашёл слишком далеко ­воспользовался чем-то  таким,  безнаказанно  неподвластным  смертному, после чего акценты реальности навсегда смещаются. Отныне мне предстоя­ло  ежедневно сталкиваться с новыми отношениями между жизнью и самим собой. Я преступил особую черту, и мир теперь изменился. Мир полетел к дьяволу. Я, как и раньше, видел себя в окружении всего остального, а на самом деле всё оказалось по одну сторону черты,  а я - по другую. И я кричал о чём-то,  я пробовал стучать,  объясняться знаками, но никто не понимал меня,  никто даже не видел меня,  да и как вообще можно ви­деть сквозь мутное-мутное стекло, не имеющее веса, формы и размеров.

 

Фотографию отказались печатать даже  самые  радикальные  издания. Любая  аргументация  рассыпалась  в прах. Выступило страшное различие между мной и тем,  что я предлагаю. Те же самые люди, которые почитали раньше  за  честь иметь какое-либо отношение к моему имени,  разводили руками,  пускались в рассуждения,  но смысл их слов стремился к  нулю, терялся во мраке абстракций. Конечно, происходившее вовсе не означало, что двери закрылись сразу и полностью.  Разумеется,  нет.  Так дела не делаются. Иногда публиковались какие-то второстепенные работы, отклики Георга Ф. по тому или иному вопросу периодически имели вес, со стороны положение дел выглядело достаточно стабильным, и только я, один я ощущал всю пронзительную заштатность ситуации.

 

Наравне с катастрофой видимой, шли изменения в метафизической об­ласти (термин "метафизика" здесь свидетельствует лишь о том, что ловко ускользает от "физики", но, тем не менее, вполне осязаемо человеком, внимание которого устремлено верно). Течение времени неожиданно изме­нилось.  Привыкнув  к определённому соотношению длительности периода и значения, "удельного веса" действий, осуществляемых за данный период, я с крайним недоумением начал отмечать,  как совершенно фатально лома­ется эта старая, давно установившаяся относительно меня пропорция. Не­дели, месяцы и годы понеслись с ужасающей быстротой, а смысл проживае­мых лет стремительно уменьшался. Мне дико было наблюдать за самим со­бой, видеть, сколь неизменным остаюсь я сам, и одновременно констати­ровать факт досконального разложения всего, что меня касалось, включая даже самую интимную, сокровенную материю. Настал момент, когда я осоз­нал себя абсолютно полым. И каким счастьем было бы для меня почувство­вать внутри хоть что-нибудь - пусть грязь!  пусть мусор! - что-нибудь! что-нибудь,  кроме пустоты!  Но тщетно...  Полёт длиной в четыре этажа растянулся на целую вечность,  и состояние невесомости стало моей оби­телью. Затворничество оказывало скверную услугу. Знакомые и  друзья поддерживали связь,  но связь приобретала убогие черты - росло недопо­нимание, недопонимание вооружалось убедительными доказательствами, по­пытки объясниться провоцировали новые темы для недопонимания, и так ­по кругу.

 

В один прекрасный день я получил приглашение на собственный юби­лей: моей творческой деятельности исполнилось тридцать. Более нелепого чествования я не видел за всю свою жизнь. Виновник торжества смотрелся как гость и ощущал себя досадным недоразумением. Кто-то заранее поза­ботился о проведении выставки,  об экспонатах, детально расписал прог­рамму; "выдающемуся фотомастеру наших дней" оставалось только явиться, поприсутствовать рядом, что и было исполнено с необходимой прилеж­ностью. Выставка имела успех, но тоже какой-то дежурный. Приглядываясь к посетителям, проникаясь атмосферой собрания, я мучился от невообра­зимой фальши - она била по глазам, оскорбляла вкус, она царствовала, и никто,  ни один человек не подтверждал этого. Мне улыбались, меня про­сили дать автограф,  милейше наивные сплетники интересовались дальней­шими планами...  В общем,  я добился того, о чём мечтал в начале карь­еры. Умереть от гордости мне не позволил случай.

 

В самый разгар торжества ко мне пробилась скромно одетая девушка, загадочное существо,  всем видом своим способное  возмутить  элитарных бонз. Я приветственно ощерился, в ожидании ещё одного комплимента или восторженного заявления, коими этот вечер изобиловал до  дурноты,  но произошло нечто поразительное. Она секунду, буквально, изучала моё ли­цо, а после вдруг громко и отчётливо произнесла:

 

- Вы урод!

 

Шум в зале смело, как паутину.

 

Девушка жестоко побледнела,  но быстро справилась с замешательст­вом и сказала ещё раз:

 

- Вы урод! Вы чудовище!

 

В умении сглаживать шероховатости отдельным господам не откажешь. Неформалку окружили жёстким кольцом и повлекли куда-то в сторону выхо­да. Единственную и наиболее естественную реакцию свидетелей скандала сами же свидетели загнали глубоко внутрь, - как будто бы ничего и не стряслось! Праздник двинулся дальше, изящно  обогнув  неудобоваримый прецедентик;  жаль только, что ещё, примерно, раза два вдалеке, глухо, но по-прежнему узнаваемо,  раздалось: "Он чудовище! Как вы смеете?! Он же чудовище!!" Трогательную пикантность конфузу придало то обстоятель­ство,  что воспользоваться традиционной для таких  случаев  версией  ­объявить  аутсайдера  заурядно больным - не позволило общее настроение толпы.  Большинство очевидцев получало удовольствие от моих работ, пи­талось моими работами,  платило за них деньги и т.д.  именно благодаря тому же, столь моветонно высказанному убеждению, что автор работ - чу­довище, совершеннейшее кошмарное чудовище. Особо утончённое, высокоху­дожественное уродство служило  центром  тяжести  всего,  связанного  с имиджем,  целью, средствами и атрибутикой моих произведений. В против­ном случае, разве смог бы я добиться того, чего добился? Конец ХХ века - не то время,  когда драматический конфликт разыгрывается посредством метания друг в друга тортов с кремом.  Конец ХХ века - эпоха,  в кото­рой,  смеясь,  отрезают головы любимым игрушкам детства. Что вы хотите от апостола ХХ века?

 

Юбилей продолжился телевизионным ток-шоу, устроенным вечером того же дня.  Передача транслировалась на огромный регион,  я  представлял, сколь велика аудитория, внимающая моим глубокомысленным суждениям, по­этому старательно лавировал между осторожностью и  откровенностью.  До Кракова мне удавалось чётко отслеживать происходящее,  заранее просчи­тывать самые тонкие маневры,  но после Кракова, повторяю, многое изме­нилось, - изменилось практически всё. Ток-шоу закончилось скандалом, приключившимся на голом месте, он вколотил последний гвоздь в  крышку гроба с моей репутацией. Ведущий задал довольно проходной вопрос:

 

- Какое событие ранней жизни оставило  в  вашей  памяти  наиболее сильное, прежде всего в зрительном плане, впечатление? Какой образ?

 

- Пожалуй,  не ошибусь, - ответил я, - если скажу, что - взрыв бомбы.  Водородной бомбы. Это произошло очень давно, в Эниветоне, ка­жется. Ничего более красивого и грандиозного я не видел.

 

Казалось бы: простой вопрос - простой ответ. Однако ж, у "исправ­ных налогоплательщиков" моментально скисло говно, и они хором  завыли что-то о моральной ответственности,  нравственности и других культовых причиндалах, мне якобы не свойственных. Они недоучли один  маленький нюанс: с моей стороны выступало желание говорить без купюр, оставаясь при том беззащитно голым (если угодно,  это - смысл того креста, кото­рый я несу, как художник), от них же так и веяло обаянием короткой па­мяти, усердно бряцающей тем только, что нашёптывают мещанские предрас­судки;  памяти, даже не подозревающей, какие бесподобные кучи грязного белья за душой почти у каждого радетеля о  всеобщем  благоденствии,  и какие  прелюбопытные  вещицы можно в белье обнаружить,  основательно в нём порывшись.

 

Впрочем, метать  бисер было сложно,  запасы оного катастрофически истощались.  Вокруг меня росла непроницаемая стена. Становилось тяжело не только работать, но и элементарно обитать. Попытки выкарабкаться сперва пугали, потом - смешили. Отчаявшись, я даже встретился пару раз с особыми людьми, говорил с ними на скользкие темы, но так и не понял ничего, а может - не захотел понять. Такие люди вообще не годны для понимания,  настолько они вежливы. Подобные господа, будучи отъявленно порядочными, избегают лгать, но их правда имеет столь непомерное коли­чество оттенков и значений,  что я счёл за благо вернуться к своим ка­мерам, оставив мир в его нынешнем виде.

 

Долгие дни томился я в мастерской, размышляя о спасительно-нейт­ральных вещах, разбирал архив. Фотографии прошлых лет имели,  на мой взгляд, очень сомнительную ценность, в том числе и те, что удостоились каких-либо призов или обычного восхищения публики.  Вот, например, ра­достные физиономии зрителей "Инди Кар". Снято с микроскопической вы­держкой, поэтому колесо, оторвавшееся от болида, кажется висящим перед ними в воздухе, тогда как в действительности оно летело с бешеной ско­ростью, и поклонники острых ощущений просто физически не успевали реа­гировать. Я  - успел: через долю секунды у меня остался впечатляющий негатив, а у фанатов скоростных автогонок  не  осталось  ничего.  Они превратились в фарш.

 

Или Камбоджа. Два худосочных оборванца передо мной. У одного  в вытянутой руке пистолет. Дуло направлено в голову другого. Тот скован наручниками,  вследствие чего не в состоянии оказывать сопротивления ­лицо его сморщено отвратительной гримасой. И опять: через мгновение в мире одним удачным кадром стало больше, а количество жизней  уменьши­лось на одну.

 

Удивительная связь крылась во всём этом, я чувствовал её. Цепочка деяний  имела цепочку значений,  пресловутая верёвочка вилась. Особый знак был заключён в том,  что номера звеньев в цепи менялись в строгой последовательности; каждое звено занимало определённое место в опреде­лённое время, "передавая" меня дальше. Меня - эстафетную палочку.

 

Говорить об искусстве становилось всё сложнее и сложнее - как для корифеев,  так и для подвизающихся.  Если раньше художник, вне зависи­мости от того,  к какому лагерю принадлежало его сердце - лагерю света или тьмы,  - владел невиданной силой,  оказывающей  вполне  адекватное воздействие на современников,  а кроме того,  мог с достаточно вескими основаниями рассчитывать на длительную жизнь  своих  произведений,  то сегодня даже тупой ремесленник догадывается, сколь мизерен век его по­делок,  и, не в силах что-либо предпринять, глумится в сожигающей зло­бе,  глумится над собой,  над другими, над самим предметом творчества. Поэтому закономерным видится появление таких отраслей интеллектуальной деятельности человека, которые оперируют, скорее, эффектом,  нежели смыслом. А раз так,  покуда именно эффект - ошеломляющий, словно про­пасть, и заведомо пустой - служит центробежной силой для любого свер­шения в культурной области,  то речь уже можно вести не только о част­ном падении, о частных неудачах, но и о деструктурировании искусства в целом, об изменениях в логике мирового порядка. Я сам оказываюсь стол­пом такой метаморфозы. Я - выдающийся художник на поприще фото,  той мумии, какую раньше называли живописью. Пусть я чудовище, урод, однако лучше иметь дело с предсказуемым, благодаря ясности сознания, уродом, чем с откровенными безумцами. Многие из моих коллег, увы!, демонстри­ровали плоды элементарного сумасшествия; тем не менее,  успех сопутс­твовал им, ведь они, во-первых, не представляли никакой физической уг­розы для общества, а во-вторых, были попросту занимательны, как вообще занимательны убогие,  юродивые, карлики - те, кто традиционно, испокон веков разогревал страсти плебеев, ожидающих зрелища публичной смертной казни.  Другое дело, что тех карликов не считали за людей, а этих, ны­нешних, нередко почитают за богов. Воспринимая подобное отношение, божки мякнут, в них зреет азарт, жажда шевелений, и они приступают к самообману - начинают пестовать индивидуальность. Результаты, конечно, предсказуемы:  творчество изначально самобытное  -  удел  обособленной личности - становится корпоративным гибридом. В отличие от биологичес­кой природы, где женщина, изнасилованная несколькими мужчинами, рожает всё-таки от одного из них, в искусстве такой жёсткости нет, и в итоге мы имеем огромное количество дешёвых мутантов, каждый из которых пре­тендует на бронзовую табличку, в то время как все они вместе не оправ­дали бы и тысячной доли стыда древних учителей,  получи те возможность лицезреть достижения современности. Наибольший же смех вызывало у меня сопоставление словесной трескотни, этимологического бреда культуролож­ных болтунов и их реального потенциала, годного лишь на то, чтобы пус­кать зловонные онанопедерастические ветры. Но что мог изменить знаток мироздания, пребывающий в ауте?! Я рискнул душой, хотя с другой сторо­ны,  не будь её, зачем бы понадобился столь роковой опыт? Родился ли я именно для того,  чтобы пасть?.. Предвижу сладкоголосые речи трусишек, старательно убеждённых в возможности победы над соблазном и, соответс­твенно,  злостно  игнорирующих  неизбежное в подобном случае изменение (порчу!) жизни в том её виде,  в том её замесе,  который предполагался заранее,  до отправной точки. Птица, обретшая крылья как соблазн, сле­дуя предписанным установкам, добьётся атрофирования крыльев, после че­го  может принимать себя за кого угодно,  но по существу будет обыкно­венной бескрылой сволочью. Я боялся оказаться ниже себя  самого,  моя априорная ненависть к себе-бездарности вынесла благой, в силу присуще­го ему абсолютизма,  приговор.  Снова и снова лежал бы передо  мной  в точности такой же путь, снова и снова я бы взлетал, а затем - падал. Взлетал и падал.  Взлетал и падал. Это - искусство стоящих над  нами. Попробуйте  избегнуть соблазна! Попробуйте доказать, что ваша душа ­ваша! Сам я не мог контролировать даже мелкий творческий зуд. Мне хва­тило ума уйти со сцены вовремя, но не хватало сил сидеть, сложа руки. Привычка к созиданию настолько растворилась в моей  личности, что я весь трясся,  когда ночные кошмары останавливали сердце иллюзорной пе­чатью. Без малейших сомнений я рвался вперёд, стоя лицом к стене, и ­получил  желаемое. Моим финальным открытием в фотографии стал ремэйк потрясающей работы Ньютона "Идут", где изображены четыре молодые жен­щины, оставившие себе из одежды одну только элегантную обувь. Я скопировал работу максимально точно:  чёрно-белое изображение,  мягкий тон, пустая серая студия,  четыре участницы с демонстративно ухоженными го­ловами, определяющими резкий смысловой контраст с полной обнажённостью тел,  обувь  - в качестве "контрольного выстрела". Труднее всего было найти идеально похожие экземпляры, но я справился. В день съёмок, пока ассистенты суетились, готовили аппаратуру, стригли приглашённым лобки, пудрили ляжки, я безуспешно пытался уловить женский взгляд. Глаза мо­делей смотрели в недоступные для меня точки; стеклянные кошачьи полус­феры, в окружении длинных ресниц, навевали вязкое тягостное сомнение. Я знал,  что плоть оживёт только,  когда будет мёртво запечатлена. Они услышат команду "идите!", и они пойдут - навстречу мне, навстречу лю­бому, кто встанет на их пути. Снимок даст чёткое понятие о том,  что движения нет,  но имя снимка и, более того, страстное желание зрителя увидеть поступь этих индустриальных богинь, опрокинет любое понятие, ­они начнут приближаться. Что и случилось. Увеличенные до натуральных размеров изображения очень медленно сходили с полотна.  Их бронзовая кожа, более роскошная, чем одежда мадонны Рафаэля, торжественно мерца­ла в темноте. В мастерскую не проникал солнечный свет, но они каким-то образом распознавали тёмное время суток, отдавая  предпочтение  ночи. Когда мир погружался во мрак,  скорость их ходьбы увеличивалась. Поче­му-то мои редкие посетители смотрели, в основном,  не на идущих, а на меня;  я  читал  их пошлые мыслишки,  но был чересчур занят процессом, чтобы отвлекаться. Укрывшись от всех, я проходил важное  посвящение. Искусство завершало свой исторический круг,  оно готовилось к распаду. Четыре обнажённые богини, созданные мной,  выступали судьями, а также исполнителями  приговора. Их пришествие обещало поставить точку в ин­теллектуальном хаосе. Изблёванное женским чревом должно было вернуться обратно...  Круг разрывается. Круг вытягивается в бесконечную линию... Жизнь - девственно-беспола...

 

Вчера, поздно ночью,  мой гений созрел. Они подошли ко мне вплот­ную, из их волос сыпались заколки. Я не мог больше сомневаться и раз­решил им поглотить себя.

 

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер

Сегодня был опубликован 62-ой выпуск журнала.

2019-01-10
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 61-ый номер журнала

2018-06-02
Новое на сайте

Сегодня на сайте был опубликован 60-ый номер Нового Берега.

2018-04-27