Добро Пожаловать

Николай Толстиков

… Но избави нас от лукавого

Рассказ


“Потесненному” отцу Аввакумию новый настоятель не поглянулся. Когда после приветствий и братского целования рук отец Аввакумий повел его осматривать храм, то держался подчеркнуто с показным почтением, поодаль: “ Из интеллигентов, видать, - неприязненно подумал. - Книжки всякие почитывал, в комсомоле активистом был, если не в партии состоял. А теперь уверовал вдруг, примазался, почуял кормушку. Знаю я... Но ничего, салагу легче под себя подмять. Подо мной ходить будет и в рот мне глядеть”.

Настоятель обернулся, и Аввакумий тотчас заискивающе и жалко заулыбался. Успел...

Вскоре вышла закавыка.

Храм в буднюю службу пустовал, лишь в углах, словно мыши, копошились старушонки, счищая застывший воск с подсвечников; за занавеской на клиросе дремали на лавке, привалившись друг к дружке, певчие; осоловелый чтец, осипший со вчерашнего похмелья, монотонно бубнил под нос.

Аввакумий дремал, блаженно развалясь в кресле в алтаре. Подлец чтец резко оборвал чтение, и Аввакумий много запоздал рявкнуть ектенью. Он очнулся от собственного всхрапа в тишине, засуетился, пытаясь выпростать из кресла свое полное тело с огромным животом, но зацепился широким рукавом рясы за подлокотник и - вот так, борющегося с седалищем, прихватил его появившийся невесть откуда отец настоятель.

- Где ваша вера? - спросил растерянно-укоризненно и вышел из алтаря.

Прохрипев осипшим просевшим голосом ектенью, Аввакумий, переполошенный и перепуганный, заметался: “Знает, конечно, за какие грехи меня сюда сослали! И сейчас обязательно доложит начальству. Да хоть что я такого вытворил-то? Но все равно вызовут и...”

А как потом дома понесет его по кочкам мать - это еще хуже!

Родной матери он боялся больше всего на свете...

“Все она, все она! - пуще разгорячался он, переваливаясь мелкими шажками вокруг престола. - Я ей все выскажу! Когда-нибудь...”

Но он молчал перед разгневанной матерью, как рыба. И что там молчал - трепетал! И ни шагу без нее не смел ступить...

Доправив кое-как службу, Аввакумий с шумом выпустил воздух, так что огромное его брюхо осело, словно кузнечный мех, и опять рухнул в удобное кресло. “ Ведал бы, выскочка-настоятель, прежде чем в безверии-то меня упрекать, как все со мною было!..”

Он любил к месту и не к месту с удовольствием рассказывать, как уезжал еще в “советские” времена учиться в семинарию. Его, прежде чем числить “белобилетником”, в военкомате довели до слез, издеваясь и насмешничая; он, отсиживаясь до назначенного срока в квартире, боялся даже высунуться на балкон; и глухой ночью специально нанятая легковушка унесла его из города.

Аввакумий, замолчав, поглядывал задорно и свысока из-под стеклышек очков: дескать, вам-то, “неофитам” молодым и старым, нынче что - никто не помеха и никто не указ, а я вот...

Было все и так, и не так....

Мать Аавакумия много лет вкалывала санитаркой в дурдоме, там же пребывал конюхом и батька. Долгожданному единственному сынку, достигнув юношеских лет, удалось, ссылаясь на настоящий энурез и липовую справку о “дебильности”, “откосить” от армии, попасть в медучилище и, закончив его, вернуться опять-таки в обслугу дурдома, к матушке под крыло. И до скончания века, может быть, колол бы бедняга идиотам задницы, ставил горчичники, кабы не на иную стезю спихнула его мамаша...

У нее свояченица устроилась секретарем-машинисткой в местную епархию. Галина Дмитриевна удивилась немало - за одно крещение ребенка власть столько кар могла на голову наслать, а тут... Вроде и не шибко верующая была. Сама Галина Дмитриевна церковь в городе по дороге на работу обходила стороной, от попадавшихся иногда навстречу людей в черных одеяниях шарахалась. Правда, после того, как мужа застарелая болезнь доточила, в храм свечку поставить и торопливо лоб перекрестить все-таки изредка заглядывала.

Опешила, когда свояченица предложила:

- Ты бы, Галя, своего Кумушку к нам в обслугу отпустила. Чего ему за дураками с градусниками и клизмами бегать? А там, глядишь, в семинарию, потом в попы - и почет тебе, и денежки, не как тут копейки.

- Его - попом?! Да в своем ли ты уме?

- Теперь не культ личности, попов не стреляют.

Галина Дмитриевна разговор всерьез не приняла, но вскоре заколебалась. Кумушку как раз по тыковке дурак треснул - кровищей бедняга залился, а потом взвыл: не пойду больше на такую работу, одно смертоубийство.

И повела сыночка к свояченице, вздохнув, что уж сами неверующими выросли, так хоть деды и бабки были православными.

Услужливый, ласковый, хоть и мешковато-неуклюжий, хитроватенький Кумушка подавал на службах посох старичку архиерею и быстро обратил на себя внимание. Стал готовиться к семинарии, молитвы зубрить, но перед отъездом сгузал, уперся - боюсь от дома отрываться...

Галина Дмитриевна хорошую трепку ему задала и зареванного недоросля затолкала собственноручно в нанятый “москвичонок”.

2


Новый настоятель фортель выкинул - каков умник! - запретил с “панихидника” брать. Гор яств, как в былые времена, по большим праздникам и родительским субботам на помин душ усопших близких народ не приносил, но Аввакумий неизменно волок, отдуваясь, после службы едва не лопавшиеся по швам сумки. Налетал он на “панихидник” коршуном, расталкивая пухлыми руками в широких рукавах рясы ошеломленных прихожан, жадно сгребал все со стола в разверстую пасть огромной авоськи. Главное - успеть, иначе мелюзга-обслуга растащит!

Допирал до дома, сваливал все в кучу, и дальше как-то не волновало его, что станется с этой грудой сухарей, хлебных краюх, яблок, огурцов, яиц, слипшихся карамелек; все плесневело, тухло, гнило. Потом мать сбачивала накопившееся какой-нибудь соседке на прокорм поросенку.

Пока настоятель правил службу, Аввакумий не раз и не два, бросив исповедывать прихожан, мчался к заветной “сокровищнице”. Даже алтарный служка, старостихин отпрыск, узрев Аввакумиеву слабинку, купил попа ни за грош. Влетел в алтарь, пуча хитрые глаза:

- Отец, чего стоите, там на “панихиднике” жареная курица!

Аввакумий, раскрылив фелонь и расталкивая прихожан, помчался со всех ног - мало ли что пост - уведут! Но вот досада: уже пусто...

- Не успели? - сожалеюще почмокал губами алтарник и сочувственно скорчил скорбную рожицу. Потом, отвернувшись к печке, где тлело кадило, зашелся в беззвучном хохотке, только плечи пацанячьи затряслись.

Настоятель за “рейды” одернул, морщась:

- Вы бы, отец, людей постеснялись! Не на базаре же... Подумают невесть что.

- Че?..Че?... - притворился, будто не дослышал, Аввакумий. - Я ведь только малость беру, на пропитание. Служащий у алтаря, от алтаря да кормится. Жалко вам?

Бледное, оттененное черной, с ранней проседью бородкой, лицо настоятеля тронула легкая розовая краска:

- С сегодняшнего дня все, прекращайте таскать. Хватит на посмешище выставляться. А приношение в детский приют благословляю отправлять, детишкам-то оно нужнее.

Аввакумий так и застыл с раскрытым от изумления ртом. Опомнясь, он догнал настоятеля, забормотал сбивчиво:

- Дети-то те чужие. Зачем им?..


3


К старушкам на исповеди отец Аввакумий, занятый своими думками, обычно не прислушивался, не вникал особо в чужие грехи и грешочки, прощал их по-быстрому, а сам мысленно вовсю “воевал” со своей мамашей. Но про мать забыл, когда вдруг в притворе храма под зарешеченным, едва пропускающим свет окном увидел знакомого... беса.

Тот стоял перед иконой Николы Угодника, тени от свечных огоньков плясали, причудливо извиваясь, на его лице. Аввакумий угадал его по широкоплечей борцовской фигуре. Он ведь не был заросшим густой косматой шерстью, с рогами, хвостом и копытами, со свиным пятачком вместо носа, а представлял собой прилично и строго одетого человека. Правда, за минувшие с последней встречи годы постарел, огруз, изрядное брюшко рвало брючный ремень; волосы, аккуратно зачесанные, поредели, посеклись. И лицо как-то посерело, подурнело.

Когда Аввакумий, пытаясь угодливо согнуться, заторопился навстречу, глянули на попа по-прежнему холодно-голубые, жесткие глаза. Дожидаться же Аввакумия пришелец не стал: развернулся и, не перекрестясь, выскользнул из храма.


...Те люди приходили на исповедь все чаще. Случился даже год, когда шел их целый поток, и местных, и заезжих невесть из каких весей. Но прежде таких исповедников, приводящих Аввакумия в смятение и паче - в недоумение, были единицы.

В храме они жались в полутемных углах, озираясь, крестились неумело, и, торопливо затеплив у образов свечку, спешно уходили. Не какие-то выжившие из ума старики или безродные красноносые шаромыжники - вполне приличные мужчины и женщины, молодые и средних лет. Не то что от священника - от простого алтарного служки они боязливо шарахались, и, если приспичивало кому-либо из них что-то спросить, обращались: “Товарищ поп!”. Осмелев, а может, и отчаявшись, кто-то из них подходил на исповедь и нес немыслимую крамолу: Аввакумию просто выслушивать-то страшно было, поджилки тряслись. То ли дело бабки - не интеллигентики паршивые: и с грехами ихними все понятно, и рублишко лишний сунут в потную ладошку.

Голубоглазый отчаянного бедолагу-человечка то ли вычислял, то ли чувствовал особым нюхом, то ли подслеживал. Стоило такому растерянному, порою шмыгавшему носом исповеднику отойти от аналоя, как Аввакумий тотчас сталкивался с холодным ожидающим взглядом знакомых голубых глаз и, ежась от бегающих по спине мурашек, лихорадочно готовился вскоре выложить все, что услышал. Памятью Бог Аввакумия обидел, но тут вспоминалось на удивление до словечка. Иначе и быть не могло. Аввакумий все еще трепетал, стоило представить ему первую встречу с Голубоглазым:

“ Не будешь нам помогать, загремишь кое-куда!”

“ Не имеете права. За что?” - лепетал Аввакумий.

“ Найдем!”

И он раскис хлебным мякишем под жесткой, не сулившей пощады усмешечкой...

Того исповедника Аввакумий больше в храме не видел, но спустя какое-то время к нему подходил кто-то другой, и хотелось остановить, одернуть его, пока не поздно. Голубоглазый тотчас мерещился в полутемном, едва освещенном редкими блестками огоньков зажженных свечей притворе, стоял, усмехаясь, и Аввакумий не решался искушать судьбу, послушно заставлял себя запоминать каждое услышанное слово.

Угрызения совести все-таки его мучили; переодевшись в цивильное, он закатывался в ресторацию, “накачивался” капитально, но поскольку чрево его было просторно и безразмерно, выходил, лишь слегка икая, и, втиснувшись в такси, бормотал:

- Грех, грех какой!.. Отвечать ведь мне перед Господом, тайну исповеди нарушаю! Но заставляют, вынуждают... Боюсь я! Ох, искушение, ох соблазн!

И задремывал, выливая на бороду струйку слюны. Растолканный раздраженным таксистом, он испуганно верещал: “ Не виноват я!” и потом, в квартире, на диване проваливался в крепкий сон под причитания и проклятья матери.

Так минуло немало лет... Людишек, кающихся в нелюбви к государству и помышляющих супротив властей, поприбавилось. “Осмелели те, что затаились!” - решал Авввакум и пыхтел самодовольно, ощущая даже вроде солидарности с Голубоглазым, который теперь хмуро интересовался далеко не каждым, уж если шибко оголтелым.

Принимали крещение целыми семьями, приходили креститься и в одиночку, запрятав дома партийный билет. И все без оглядки, без утайки, куда у людей и страх исчез: прежде не то что в храм зайти, мимо пустого и полуразрушенного иные пройти боялись.

И Аввакумий осмелел - друг-то, Голубоглазый, отстал от него, долгонько не появлялся, не стоял над душой, и - тут же приключился казус.

Где черт сам не успеет - бабу пошлет!

Судомойкой в трапезной работала Софья Ивановна, дебелая, краснорожая и разговорчивая пенсионерка, позволявшая себе пропустить стаканчик-другой. Она и завлекла Аввакумия в свое жилище.

Нет, до женского пола он был не охоч, еще и целибатский обет его сдерживал: согреши - сан снимут. Дщери Евы, устрашенные его чревом и клочковатой полувылезшей бороденкой, не пытались обольщать его. Да и сам Аввакумий от мысли одной об этом трясся, как овечий хвост, впадая в привычное ему трусливое состояние.

Тороватую бабку Соню он не интересовал как кавалер, по ней ли амурные дела, ей собеседник, а пуще слушатель нужен и собутыльник, конечно. В чуланчике у бабки функционировал самогонный аппарат, он-то и втянул Аввакумия в грех...

Искали пропащего целую неделю, сбились с ног, по городу ползли самые страшные и невероятные слухи, а Аввакумий в это время потчевался “первачом” и закусывал солеными огурчиками, коих у бабки оказалось тоже изобилие. День для него смешался с ночью, и после периодов краткого забытья, когда монотонный голос хозяйки переставал долбить его по отупевшим мозгам и затихал где-то, блазнились ему синие чертики. И однажды среди них вывернулся и Голубоглазый.

Он и вытащил Аввакумия из бабкиного вертепа...

- Разбрехает обо всем старуха, на каждом углу! До начальства дойдет. - сжимая ладонями трещащие виски, раскачивался, сидя дома на диване, Аввакумий.

Напротив его недобро усмехался Голубоглазый:

- Старушенция твоя, как нарочно, языкастая оказалась. Заткнуть бы ей хлебало, как прежде, да поздно. Теперь весь город над твоим приключением потешается.

- Что делать? - захныкал Аввакумий. Слезы двумя обильными ручьями потекли в бороденку, вмиг смочив ее и сделав похожей на истертую клокастую мочалку.

- Помогите, заступитесь! Неужели я ничего не заслужил? Верой и правдой столько годиков!

- Не то ныне времечко! - Голубоглазый жестко прищурился. - Совет тебе - ложись на койку в психушку. С дурака какой спрос.

- Куда-нибудь в “дыру” потом загонят! - с тоскою взвыл Аввакумий.

- Ничего, не сдохнешь. Ты ж советский поп! И там пригодишься. Может, еще орден тебе похлопотать...


4


Голубоглазый раньше появлялся всегда внезапно, таясь, но в этот раз возле храма, при людях, открыто подошел к Аввакумию, не ведавшему, радоваться или печалится сему внезапному явлению. Разговаривая ласково, усадил его в шикарную иномарку.

Аввакумий поразился перемене в Голубоглазом: лицо его лоснилось, сияло самодовольной улыбкой, прежде поджарая по-волчьи фигура раздалась вширь, выперло пузцо, и вместо ширпотребовского мешковатого костюма надето было что-то заграничное.

- Дело у меня к тебе, батюшка...

Не мог припомнить Аввакумий, чтоб называл его так старый знакомец, обычно подходил молча или манил пальцем.

- Я директор филиала инвестиционного фонда “АИД”. Не освятишь ли наш офис?

Впервые Голубоглазый вежливо попросил, не приказал безоговорочно. Аввакумий от растерянности вовсе язык проглотил. Опамятовался - закивал поспешно.

Офис, отремонтированный старинный особнячок в центре города, вид имел под стать хозяину - шик-блеск: по натертому паркету Аввакумий, кропя водичкой стены и раскормленные хари сотрудников, елозил, как корова по льду, боясь грохнуться. Стол, уставленный невиданными марочными винами и закусью, совсем Аввакумия допек - он без особого приглашения бросился поглощать “халяву”, на насмешливые взгляды сотрудников фонда ему было наплевать.

Как он сдался?.. То ли охмурило башку “забугорное” вино, то ли пухленькая пачка банкнот, небрежно сунутая под занавес фуршета ему Голубоглазым, согрела заманчиво ладошку - это не скуповатые подачки бывших “партайгеноссе” и не замусоленные рублишки бабулек. Или наглому взгляду холодных голубых глаз Аввакумий не смог, как обычно, противостоять, только все свои “лимончики” в этот “АИД” по заманчивому совету вложил...


5


Донос на настоятеля Аввакумий сочинял, громко сопя от удовольствия: худое дело - не хитрое. Жаль только Голубоглазому вручать бумаженцию не придется: по боку ему, видать, теперь такие дела. Ничего, свое начальство разберется, накрутит хвост!

Он свирепел в предвкушении расправы, даже шаркал по полу ногами. Потом вскочил со стула, подбежал к комоду, нетерпеливо потыкав в замочную скважину ключом, выдвинул ящик и, который уж раз за день, стал бережно перебирать разноцветные бумаги с печатями и завитушками подписей на них. Златые горы Голубоглазый насулил!

Внезапный грубый стук в дверь поверг Аввакумия в ужас - сердце дало сбой, из затрясшихся рук чуть не выпорхнули голубоглазовские бумажки. Но он овладел собой: тщательно запер ящик комода и, стараясь ступать неслышно, подкрался к двери.

- Кто?..

Голос он, конечно, сразу узнал.

Мать, в сбившемся набок платке, из-под которого торчали растрепанные космы седых волос, с багровым от злости и, видимо, от быстрой ходьбы лицом, стремительно перевалилась через порог в комнату и принялась охаживать сынка сумкой.

- Вот тебе, дурачине!..

Аввакумий , еще отпирая дверь, по голосу понял, что мамашин визит не сулит ничего хорошего, но то, что он, уворачиваясь от шлепков, услышал от нее, так шибануло его, что ноги подкосились и он беспомощно, мешком плюхнулся прямо на пол.

- Обвели тебя, дурака, нищим сделали! - причитала мать. - “АИД” твой упорхнул невесть куда, а директор его, говорят, за границу с денежками подался! Сколько вас теперь таких простофиль волосье на себе рвать станет!

Аввакумий, припомнив насмешливо-холодный взгляд Голубоглазого при последнем расставании, захныкал поначалу тоненько, горько, а потом зарыдал в голос, так что мать испуганно осеклась:

- Дитятко, не расстраивайся так...Проживем. На все воля Божья!

Прижав к себе голову сына, она, успокаивая, гладила своей шершавой ладошкой по его усыпанной крупными рыжими конопушками потной лысине...

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29