Добро Пожаловать

Максим Борозенец
Последнее искушение дона Хуана
 

Фантазия

Журнал “Новый Берег” отмечает тридцатилетний юбилей самого юного члена редакции Максима Борозенца публикацией его текста. Надеемся, что столь внятно выразившее в его диссертации филосовское развитие не уничтожит того художественного начала, которое представленно этим текстом.


Раннее утро, слабый ветер. Впереди идет конь Дона Хуана, за ним семенит мул Лепорелло. Лепорелло бормочет и усмехается в полусне. Дон Хуан пьет из резной бутылки херес и по отработанной привычке прикрывается плащом ниоткого. Он пьян, и рука, держащая плащ, виляет и дрожит.

- Эй, холоп! – Дон Хуан пытается обернуться, и брызги взрываются между его губами и бутылкой. – А твою... Твой хозяин взывает к тебе...

- Да, сеньор, - толстозадый Лепорелло ерзает в седле. – Простите, мне снился неприятный сон. Начитался всякой дьявольщины. Ну, помните, как мы ту библиотеку в Толедо подожгли? Неплохо покуролесили. Я тогда пару книжек прихватил. Мне в одной особенно понравился дьявол со вселенной, вертящейся на его елде. В общем, в одной было написано, как иудеи силой слова могут оживлять неживую материю, глину к примеру, ну будто как Бог вдохнул жизнь в Адама. Пишут, мол, этому истукану на лбу какое-то заклятие – он оживает, а как стирают – тот опять в дерьмо первородное рассыпается. Вот бы нам такого, эхх...

- Лепорелло, у тебя не голова, а vasa inequitatis, сосуд беззаконий. Что это за город ожидает нашего сюрприза?

- Не знаю, о великий и ужасный, - бормочет Лепорелло натянуто и наигранно, - какая-нибудь Барселона, чьи мужи будут ворочаться в беспокойных постелях и умирать от мук ревности, а жены вскрикивать и сладострастно замирать на пике божественного мгновения, а потом думать, что он приснился им и стыдливо бежать к падре на исповедь.

Дон Хуан улыбается и протягивает слуге бутылку. Бутылка падает в грязь, и ее тут же пинает равнодушный мул, которого зовут Трибуле. Лепорелло не реагирует.

Конь незаметно сходит с проселочной дороги и, уверенно цокая по мостовой, входит в каменную ограду. Мул верно следует за ним, Лепорелло чуть не валится с седла, тихо смеша самого себя. Дон Хуан хмуро следит за сменой сцен вокруг, постепенно осознавая себя уже в пределах какого-то уездного города.

- Друг мой Лепорелло, не говорите мне, что нас занесло на кладбище. Это не очень остроумно в такой вечер, который напоминает тебе о твоих ошибках.

- Это монастырь святого Антония, - бурчит Лепорелло. – Я тут тоже как-то раз держал лошадей, пока вы были неудержимы где-то там в кустах...

Вокруг надгробия и кресты. Лепорелло замечает даже исламские иероглифы и прочую дьвольщину на отдельных склепах. Дон Хуан останавливает коня, тяжело спрыгивает и недовольно смотрит вокруг, его покачивает. У него протертый камзол, который истрепала не столько дорога, сколько безразличие, и прогрессирующий сифилис. Он уже давно ничему не верит, еще задолго до сифилиса. Его болезнь – просто напоминание ему о том, что его тело пока живо, и он еще жив в нем.

- Ах, Лепорелло, мой старый соглядатай... – говорит Дон Хуан, и хлопает слугу по плечу, - Где похоронена моя любовь, так и несбывшаяся в упущенном однажды... Как прозвучат ее имена через много лет тому вперед? Я нанизывал на себя не только дома и города как тщеславное ожерелье, я пронзал еще души... Все говорят о Доне Хуане Тенорио, алчном похитителе нераскрывшихся Богу душ, все пугают этими анекдотами своих наливающихся соком впечатлительных дочерей...

- Да, сеньор, - отвечает Лепорелло, щурясь - помнится Вы здесь... Донну Марию... Она Вам писание наизусть зачитывала, а Вы ее одаривали амурным насморком.

- Молчи, холоп... Что вообще за разговоры на кладбище? И вообще...мне кажется, тут кто-то есть.

Они осторожно идут вперед. За кустами – женщина, стоящая на коленях перед надгробием со статуей каменного человека. Она тихо и неразборчиво бормочет молитву. Дон Хуан выходит из кустов.

- Вы даже смерть делаете прекрасной, - его голос тверд и властен.

Женщина замолкает и молчит в ответ.

- И одновременно маленькой и незначительной, – добавляет Дон Хуан.

- Как странно Вы говорите, - говорит женщина.

- Я – странный человек, Вам лучше не заговаривать со мной, - отвечает Дон Хуан.

- Хорошо, не буду.

- Вы же знаете, что уже поздно.

- Я уже обречена?

- Вы были обречены весь тот отрезок жизни, который предлежал к этой встрече.

- Как странно Вы говорите, - говорит женщина отрешенно.

- Вы напоминаете мне о смерти, – говорит Дон Хуан. – О смерти, которой теперь представляется весь тот отрезок моей жизни, что прошел без Вашего участия.

- Хорошо, не буду.

- Поздно, я уже умер. Обычно говорят, что сражают глаза, но Вам удалось это сделать спиной ко мне.

Женщина встает с колен и поворачивается. На ее лице вуаль, в ее голосе гнев.

- Вы вообще в своем уме? Я стою на могиле мужа. Моего мужа больше нет, - она произносит слово “мужа” особенно внятно. – Вы вообще отдаете себе отчет в том, что вы осмеливаетесь говорить? Вы не имеете Бога в сердце?

Дон Хуан пожимает плечами. Выражение его лица откровенно и безучастно.

- Господи, какой же Вы несчастный, - женщина плачет, - Вы такой же как и я, только сами этого не понимаете. Я уже всё потеряла, а Вы – еще только потеряете. Вы – пьяный и бессовестный распутник, каждая женщина для вас – очередное зеркало Вашей козлиной гордыни, пытающейся прикрыть срамную пустоту. А каждый мужчина – помеха на пути к этой сумасшедшей цели... Так и мой несчастный муж невовремя подвернулся кому-то...

Дон Хуан стоит молча, в его глазах – замешательство и робость. Наконец он говорит:

- Вы правы. Даже этот покойник, которого Вы приходите сюда оплакивать, неизмеримо живее меня. У меня нет Бога в сердце, я уже давно болен этим, и давно ничему не верю. Не любви прошу я, а сострадания, оплакивания по заблудшей душе... Одно слово сострадания оживит эту мертвую материю в моей груди...

- Опасный Вы человек, - женщина отряхивает подол черного платья и отворачивается. – Приходите сюда опять вечером... Слышите? – и она быстро уходит.

Лепорелло тут же вываливается из кустов и идет к своему патрону комичной походкой.

- “О вдовы, все вы таковы”. Эта тоже будет Вам писание зачитывать. Нюх у Вас на них, что ли? А голосок такой тоненький, с надрывом... Прямо Боженьке в ушки.

Дон Хуан молча идет обратно к лошадям. Лепорелло быстро берет с земли горсть навоза и бросает в надгробие. Ком попадает в надпись “...etiam agnus dei qui tollis peccata mundi...” и точно залепляет букву ”g”. Лепорелло мерзко похихикивает.

- Кто всегда попадает в гнилое яблочко? О этот Дон Хуан, развратник и богохульник! Ну, пошли с нами, - машет он рукой статуе. – Нет? А я бы пошел, посмотрел как с моей жены вуаль срывать будут. Прощай, истукан!

Спустя некоторое время Дон Хуан и Лепорелло обедают в трактире “Эль Пескадор”.

- А помните трактир где-то на границе с Португалией? – говорит Лепорелло, обсасывая кости жареной трески. - Пока эта старуха готовила нам паэлью, вы забавлялись с ее дочкой в хлеву. Или это внучка была? Хо-хо-хо...

Дон Хуан пьет херес и ковыряет ногтем поверхность стола.

- Я так и не смог разглядеть жизнь за пределами плоти, мой старый друг, - говорит Дон Хуан. – Я только разворачивал плоть через годы и города как дубильщик, натягивающий кожу на...как они там называются. Единственным доказательством жизни было шевеление тела, смущенное замирание дыхания и страстный поток крови. Даже когда тело износилось как этот старый камзол, и я начал подражать его трепыханиям словами, они по-прежнему были плотью, описанием всего того, что я уже давно сделал и мог бы сделать еще не раз. Знаешь, слова легче проникают в душу, чем тело в тело...

- А та английская девица в порту в Голиции? Она даже толком не понимала, что Вы ей говорите, от одного голоса набухала как сдоба.

- Оставь... Я всю жизнь хотел нащупать то, что скрывается за гранями телесного. И только каждый раз понимал, что мое тело как ядовитая грибница разрастается и в слова, и в мысли... Моя страсть стала моей болезнью. А болезнь – это когда ты теряешь власть над страстью и становишься какой-то марионеткой в паутине одержимости. Точно как когда Дон Хуан перестал быть любовником-проказником, превратившись в грустную легенду, наяву оставшееся почти бессилием. Когда я смотрюсь в зеркало, я сам себе кажусь живым надгробием чьей-то беззаботной молодости, слишком далекой, чтобы быть моей. Странно, я всегда полагал, что только зажигая спичку от спички, я ощущаю тепло и даже жар. Но когда жар болезни переполнил меня, я осознал жизнь в остывающей золе и последней ниточке дыма, и вдруг нащупал ту самую грань. Только мертвое не болеет, только неживое никогда не умрет. Боже мой, я даже ее лица не видел, но какой у нее был голос... Вот сила плоти – она позволяет тебе забывать твои прежние грехи, чтобы отдаться им же будто новым. Нет, моя плоть уже почти мертва, и я наконец хочу освободить от нее мои слова и мысли. Я хочу придумать себе последнее искушение. Мне надоело становиться сильнее и равнодушнее, что-то должно убить меня, чтобы оживить. Слушай, куда это все подевались?

В трактире никого нет. Даже хозяйка за стойкой куда-то пропала. Вдруг громко распахивается дверь, и в залу входит статуя. Она неповоротлива как тяжелая кукла, ее шаги неестественны и неровны, ее глаза открыты и слепы.

- Камень пришел взвесить плоть. – говорит статуя, не открывая рта, слова доносятся откуда-то из каменных ее глубин. – Ты боишься признать себя слишком легким, о Дон Хуан?

Дон Хуан стоит как вкопанный, будто сам стал изваянием. В его глазах – замешательство и робость. Единственный свидетель этому – Лепорелло, который уже давно упал под стол и в ужасе зажал глаза и уши.

- Силой жизни временной пришел я осудить тебя на жизнь вечную. Аз есмь Manus dei, впусти ее в свое каменное сердце, - и статуя вдруг протягивает руку со скрежетом, будто завертелись древние жернова. Дон Хуан не двигается. Статуя приближается, перекатываясь на негнущихся ногах. От нее пахнет навозом. Дон Хуан невольно вдыхает этот запах, и проваливается в него. Взмыленный Лепорелло в прострации допивает херес.

О Доне Хуане еще долго ходили легенды. Говорят, что рассказы о его любовных и дуэльных похождениях, которые всегда оставались безнаказанными, долго наводили ужас на всю благочестивую Испанию, пока наконец небесное правосудие в лице убитого Хуаном командора Дона Гонзаго не положило конец бесчинствам. Говорят также, что крамольный дон был казнен монахами-францисканцами за “заражение духа соблазнами плоти”. От имени молодой красивой женщины они назначили ему свидание поздно ночью, в церкви, где был похоронен командор, убили его, отрезали причинное место, и закопали лицом книзу, а потом распустили слух, что он низвергнут в ад статуей, оживленной заговорами еретиков-каббалистов. Есть также версии, что монахи позднее воспевали его как мученика за болезненное сладострастие, обернувшееся очищающим возмездием – был период, когда такое пытались трактовать как сознательное самобичевание. Каббалисты же на любое упоминание о Доне Хуане никогда не реагировали.

18-19 июля 2007

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29