Добро Пожаловать

В – Война.  В начале 60-х вышел знаменитый альманах «Тарусские страницы», в нем была опубликована повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр». Это неподдельный мальчишеский вопль ужаса от близости смерти, позже сложившийся в стихи:

 

«Жить хочется! Жить хочется!

Когда же это кончится?

А пули звенят возле меня.

Летят, летят – крови моей хотят».

 

Окуджава не церемонится с войной, он с ней накоротке: «Ах, война, что ж  ты сделала, подлая: / стали тихими наши дворы, / наши мальчики головы подняли / и ушли, за солдатом – солдат...»

           

 «Но что поделать, что поделать, если

Атаки были в моде, а не песни?

Кто мог тогда их мужество учесть,

Когда им гибнуть выпадала честь»?

 

И велика ли важность, когда выяснилось, например, что прототип Леньки Королева был небезобидным хулиганом, если он, бывший король арбатской шпаны, став ополченцем и «сменив кепчонку набекрень», «на зеленые крылья погон», в заплечном вещевом мешке уносил маленький дворик арбатский с собой на войну.

                                               

Я загадал лишь на войну – да не исполнилось.

Жизнь загадала навсегда – сошлось с ответом...

Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось.

Не уходите со двора: нет счастья в этом!

 

Раны войны напоминали о себе до последних дней: «Я выжил. Я из пекла вышел».

 

Я не оставил там  ни боли,

ни пепла, ни следов сапог,

и только глаз мой карий-карий

блуждает там, как светлячок».

 

Сохранил он и верность однополчанам, всем однополчанам великой войны: «Где встречались мы потом? Где нам выпала прописка? / Где сходились наши души, воротясь с передовой? / На поверхности ль земли? Под пятой ли обелиска? / В гастрономе ли арбатском? В черной туче ль грозовой?»

  

Г – Грузия, которую поэт не уставал открывать для себя всю жизнь, где «перед чинарою голубою поет Тинатин в окне, и моя юность с моей любовью перемешивается во мне». Где Цинандальского парка осенняя дрожь. И каждый куст в парке на князя похож (строфа изм.  мной).  «Петухи в Цинандали пророчат восход. Грибоедов, как после венчанья, идет». И, скажите на милость, кого не согревала «Грузинская песня» Булата, кому не перехватывало горло от ее ненарочитого напева:

                                   

Виноградную косточку в теплую землю зарою

И лозу поцелую, и  спелые гроздья сорву,

И друзей созову, на любовь свое сердце настою...

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

                                               

 

Редели их ряды и убывали

 

Д – Дружба - это бесконечный групповой портрет с поэтом. Кто-то подсчитал, что число посвящений в стихах переваливает у Окуджавы за восемьдесят. Достаточно назвать имена  Б.Ахмадулиной, Ю.Кима, Н.Коржавина, И.Бродского, В.Некрасова, И.Лиснянской,  З.Гердта, Е.Рейна, Д.Самойлова, Ю.Левитанского, А.Тарковского,

К.Паустовского, Ю.Домбровского... Сколько нежной, щедрой доверительности в этих посвящениях. Взять хотя бы божественную субботу в компании с З.Гердтом: «Как сладко мы курили! / Как будто в первый раз / на этом свете жили, / и он сиял для нас».

                                   

Ликуй, мой друг сердечный,

Сдаваться не спеши,

Пока течет он, грешный,

неспешный пир души.

           

Друзья не оставались в долгу, приведу лишь одну строфу  Б.Ахмалулиной:

                                   

Зря боялась – а вдруг он дороги не сыщет

Говорила: когда тебя вижу, Булат,

Два зрачка от чрезмерности зренья болят,

Беспорядок любви в моем разуме свищет.

 

Окуджава, при всей бесконечной интимности и скромности слов всю жизнь писал о «мы», о «вы», о тесном человеческом содружестве единомышленников и единочувствующих. В этом единении сплетались разные нити вплоть до верности социалистической утопии и стране, ее осуществлявшей, подчас вопреки самой утопии, не только не воплотившейся, но и на его глазах превратившей в руины жизнь самой страны, вернув старые боли и думы на круги своя, с соответствующей  горькой и весьма жесткой оценкой себя, друзей и времени:

                                   

Не зря кровавые отметины видны на них на всех

Они хлебнули этих бед не понаслышке.

Им все маячило – от высылки до вышки.

 

Наряду с душевной близостью с друзьями, в душе Окуджавы с годами росло смятение, связанное с изменяющимся общественным климатом, больше не соответствовующим атмосфере и реальности шестидесятничества. Его творчество, согретое взволнованным, благородным вниманием к подробностям жизни, к тонким вещам природы, рождало по-настоящему проникновенные образы, волнующие людей, причем казалось, что они каждому в его рост, без запрокидывания головы и наморщивания лба. Однако феномен якобы простоты языка поэта нередко оборачивался обманкой, вводящей в заблуждение немалую часть его слушателей. Окуджава, давно изменившийся глубиной и философичностью своих текстов, мог рассчитывать на понимание своей публики в гораздо большей степени, чем получалось. Это не могло не раздражать поэта. От Окуджавы продолжали ждать того же, что и прежде, незамысловатых сюжетов с внешне привычными расхожими приметами. Художник, дающий принципиально новое, на глазах превращался в звезду для чуждой ему аудитории.  Были и такие, кто, не понимая, о чем это он, были готовы идти за Окуджавой куда угодно. И когда оказалось, что он «никому ничего не навязывал» и на роль вождя  не претендует, а всего лишь напоминает людям о том, что они люди и должны ими оставаться в любой ситуации, - таких людей находилось совсем немного.

 

Естественно, ему, может быть, и хотелось популярности — пластинок, книг, исполнения другими авторами, использования мелодий. Но как художник он всячески чурался поклонения в рамках масскультуры. Он об этом не раз говорил, в том числе отвечая на вопрос: «Как вы относитесь к тому, что  ваша песня «Здесь птицы не поют...» стала общепризнанным маршем?» – «Не могу сказать, что меня это очень радовало... То, что композитор Шнитке превратил в марш — мою мелодию, это замечательно, я очень этим горжусь. То, что он прозвучал в фильме так выразительно, мне это очень приятно. Но, когда я вижу, как под этот марш всякие послы маршируют при официальных встречах по аэродромам, — что же тут хорошего?»

 

Горькая ирония над собой и своими усилиями приводила лишь к осознанию невозможности хоть чуть-чуть сдвинуть представления массовой аудитории, изменить ее стереотипы. Но тон его обращений к ней меняется: 

 

Взяться за руки не я ли призывал вас, господа?  

Отчего же вы не вслушались в слова мои, когда     

кто-то властный наши души друг от друга уводил?..    

Чем же я вам не потрафил? Чем я вам не угодил?    

Не сужу о вас с пристрастьем, не рыдаю, не ору,   

со спокойным вдохновеньем в руки тросточку беру   

и на гордых тонких ножках семеню в святую даль.     

Видно, все должно распасться. Распадайся же... А жаль. 

 

Что-то объяснить пытались и его друзья. Вот слова Д.Самойлова: «Булат весь построен на неточности слова. Точно его состояние. Поэтому его песни есть очень емкая, глубоко своеобразная поэтика, касающаяся, как мне кажется, самой сути не навя-зчивого художественного метода Окуджавы». А вот спич Беллы Ахмадулиной: «Для меня в Булате было самым близким вот что (я не похваляюсь этой дружбой, это содержание моей жизни): иногда невыносимо, а Булат как-то засмеется так… и вроде бы ничего. У нас была как будто какая-то другая родина — там, где русский язык, неповрежденный, над которым еще никто не надругался. Та боль, которую причиняют языку, — это не только грамматика, не только суффиксы, глаголы, нет, это еще боль невинно погибших людей, это еще все, что мы нечаянно сделали своим опытом. И вот этот присвоенный опыт дает человеку знания, которые не могут быть его собственной добычей, но это дает ему ту высочайшую печаль, то положение души на белом свете, которое и есть совесть, благородство и совершенное человеческое достоинство. Я вижу, как на экране кто-то открывает рот для одной пошлости, кто-то — для другой. Так мы живем… кто защитит нас от этого?  Когда-то, может быть, неудачно я написала: «О пошлость, ты не подлость, ты лишь уют ума». И вот этот уют ума, который ничего не ищет, ничего не хочет…   Ведь речь — это не просто то, что слетает с наших губ, но это изъявление души и уверение того, что мы еще живы. И мне кажется, что Булат очень ярко это знал. Вот эта его поразительная изящность, душевность, тончайшая хрупкость. В этом не может вместиться ни одного дурного помысла. Мы все знаем его нежную доброту, готовность помочь любому человеку».         

 

Большой поэт выкладывает свой, только ему присущий, стихотворный орнамент слов, превращающийся в только ему присущую звуковую дорожку. Окуджава создал свой, сродни былинному, песенный речитатив, прямяком из песен подкатывающий комом к горлу. И люди, покоренные их яркой чистотой, тут же расхватывали их на цитаты, не всегда до конца понимая их смысл.  Тем более что сама реальность и сами люди головокружительно менялись. Эти изменения необратимо превращали его песни  в прекрасные абстракции, где метафора – не всегда словесный оборот, а - смысловой поворот всего текста в мифологическую область бытия. В сужении жизни оставалось спасаться иронией, прежде всего по отношению к себе. В стихотворении 1985 года «Век двадцатый явился спасателем…», посвященном Союзу писателей СССР, он описал поведение его членов:

 

И забывши все мелкое, личное,  

каждый мог, отпихнувши врага,  

выбить место себе поприличнее  

и урвать от того пирога… 

Я не знаю, на что и рассчитываю,  

но с большим удивленьем гляжу, 

как и сам от той корки отщипываю  

и с надеждой туда прихожу…

 

Бузусловно, такой реализм применительно к себе — нелегко давался автору, в то время, как в реальности остались «картина сомнительных торжеств, поверженные храмы» и зыбкая вера: «Ах, только б не смолк колокольчик».

 

Ольга Владимировна Окуджава, вдова поэта, отвечая в ходе одной из мемориальных конференций на вопрос о том, отчего, в сущности, умер Б.Ш., сказала кратко: «От одиночества». «Кабы ведать о том, кабы знать, - вторит ей поэт, — чем дышать, на кого опереться!..» Общение его из года в год сжималось. Вот несколько свидетельств тому: «Большую часть времени Булат был закрытым. Для всех… Его естественность, простота, неприятие фальши, приверженность к одиночеству... Булат Окуджава — своего рода независимое государство, островное — учитывая и независимость, и неотрывное от нее одиночество...   В особо возвышенные моменты — жгучий, из-под густых бровей, взгляд. Легкая улыбка, спрятанная в усы. Но опять же без слов» .  Если же слова, то беспощадные:

                                               

А нынче уже не до истины,

а только презренье к себе.

 

Время неумолимо, «чем дольше живем мы, тем годы короче», один за другим уходили друзья – «только лица оставались и знакомые глаза». Неладно было со здоровьем, навалились сердечные боли. Крепился. После успешной операции стал чувствовать себя лучше, возобновил поездки: побывал в США, в Израиле, шутил, что перестал носить очки, но ощущение, что «заждалась у дороги карета, и лакей на припеке храпит», уже не оставляло его. И вот он во Франции.

 

Нам придется оставить затею с алфавитом, лишь мельком пробежав по самым ярким связкам букв:  Ж – Женщина, ваше величество.

 

Но на мягкое плечо, на вечернее, на ваше,

если вы не возражаете, я голову склоню.

   

«В моей душе запечатлен портрет одной прекрасной дамы...». 

 

И что ни стих – Живопись. Живописец, перемешивай краски, как страсти, и сердце с небом и с землей.  К – Кровь красна, ярка и страстна, «кровь» рифмуется с «любовь». И тут же кавалергарды, которым «не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась».  Л – «Любовь такая штука: в ней так легко пропасть». «Когда бы любовь и надежду связать воедино...» «Какие бы нас миновали напрасные муки». 

М – Музыка. «Целый век играет музыка...»  «И музыки стремительное тело плывет, кричит неведомо кому...» «Но с каждой нотой, боже мой, иная музыка целебна...» «Надежды маленький оркестрик под управлением любви... Но кларнетист красив как черт!» Н – «Вот стоят у постели моей кредиторы: молчаливые Вера, Надежда, Любовь»: «Три сестры, три жены, три судьи милосердных открывают последний кредит...»

          

П – Поэзия. «Сквозь всякие обиды пробиваются в века хлеб (поэма), жизнь (поэма), ветка тополя (строка)...»  «Рифмы, милые мои, баловни мои, гордячки!»  «Всю ночь кричали петухи и шеями мотали, / как будто новые стихи, закрыв глаза читали».

                                               

 

Я смертен. Я горю в огне

 

Стихотворение, написанное одним из последних, Окуджава назвал: «Да, старость. Да, финал...»

 

Мне повезло, что жизнь померкла лишь тогда,

Когда мое перо усердствовать устало!

Обратимся же, наконец, к последней букве алфавита жизни: С – Смерть. Булат со времен военной юности, когда «над безумною рекой пулеметный ливень сек, и холодною щекою смерть касалась наших щек», привык, по слову Гераклита: «Смертью жить и жизнью умирать». Он никогда не уклонялся от диалога со смертью: «перед бурей всегда надежней в будущее глядеть» и, надев самые чистые рубахи,  «как прекрасно – упасть, и погибнуть в бою, и воскреснуть, поднявшись с земли!» В Париже ничто не предвещало трагедии - и вдруг:

                      

Госпитальная койка, снующие люди чужие,

неотвязные путы горячих больничных рубах.

Как слова без ответа, ответы без слов закружили,

и вся сцена к развязке на разных скользит языках.

                                                                                      (Стихи мои – И.Л.)

 

В стихах 40-летней давности он предрек свою смерть:

 

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,

Я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской...

 

Б.Ш.Окуджаву унесла стихия разрываюшихся сердец, сродни смертельному удару пули в бою. «И улыбку мою положите на грудь...»

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29