Добро Пожаловать

Игорь Ларин

 

Булатные строки века

(К десятилетию кончины Б. Ш. Окуджавы)

                     

Десять лет со смерти поэта - 12 июня 1997 года – срок столетия. Годы идут не дневными шагами, а десятилетиями. Это начальные слова А. М. Ремизова на десятилетие смерти Блока, которые я перефразирую в действительном ощущении, что за эти 10 лет прошла эпоха. Из сегодняшнего далека почти невозможно представить огромность фигуры Булата Шалвовича Окуджавы, поэта и человека. Люди старшего поколения согласятся со мной, сколь неожиданно было ощущение свободы, возникшего в негромком, с подкупающей хрипотцой, голосе неведомого певца, плывущем с доверительно передаваемых друг другу магнитофонных лент, в конце 50-х. Полузнакомые люди набивались в крохотные клетушки коммуналок, чтобы настороженно припасть ухом к динамику, из которого текли еле различимые слова многократно перезаписанных песенок на какой-нибудь жалкой, скрипучей приставке, размером с обувную коробку, которая и звучала-то только через приемник. Поражали нескладные, незамысловатые, с простецкой хитринкой, слова, которые неотразимо западали в душу: «Зачем вы Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват? Она сама его морочила, а он ни в чем не виноват».  «Девочка плачет: шарик улетел. Ее утешают, а шарик летит. Плачет старушка: мало пожила... А шарик вернулся, а он голубой». «Я много лет пиджак ношу. Давно потерся и не нов он. И я зову к себе портного и перешить пиджак прошу. Я пошутил. А он пиджак серьезно так перешивает, а сам-то все переживает: вдруг что не так. Такой чудак».  «Из конца в конец апреля путь держу я. Стали звезды и круглее, и добрее... Мама, мама, это я дежурю, я – дежурный по апрелю». Эти тихие, неброские азы Окуджавы казались вздохами облегчения, они подкупали неподдельной искренностью, теплом доброты и доверительности. В них было что-то грустное и одновременно обнадеживающее. Слова поэта рождались, как однажды обмолвился А. Кушнер, в счастливой ритмической рубахе. Я думаю проще: они рождались в сердце.

                                           

 

Двор, замаскированный под Рай

           

Путеводитель по достопримечательностям поэзии Б. Окуджавы поразительным образом откликается на любую букву алфавита, начинаясь, как и положено, с буквы  А – Архипелаг Арбат, и его поэт - «дворянин арбатского двора, своим двором введенный во дворянство». Чтобы понять, какое место в жизни поэта занимал Арбат, обратимся к его биографии. Родившись 9 мая 1924 года в Москве, он ребенком переехал с родителями, партийными работниками, в Нижний Тагил, куда отца назначили первым секретарем городского комитета партии, мать - секретарем райкома. В 1937 году, когда родителей арестовали, отца расстреляли, а мать сослали в карагандинский лагерь, Булат с братом попадает в Москву к бабушке, на Арбат, где учится в школе. Однако в 1940 году Окуджава вынужден был уехать к родственникам в Тбилиси. Оттуда в 1942 году, после окончания девятого класса, он ушел добровольцем в армию. С 43-го на фронте, был ранен под Моздоком. В 1945 году Окуджава демобилизовался, но Москва для него была закрыта, и он вернулся в Тбилиси, где поступил на филологический факультет университета. В 1950 году он уезжает, по распределению, работать учителем сначала в деревне, потом в райцентре Калужской области и позже в одной из школ Калуги. Здесь на страницах газет регулярно появляются его стихи. И лишь в 1956 году, после реабилитации родителей и выхода в Калуге его первого сборника стихов "Лирика", он, наконец, возвращается в Москву. Но с Арбатом Окуджаву по–житейски связывают только 4 отроческих года. Он для него скорее некий манящий, символический образ, как выразился он сам, «такой вот цикл московских песен» со сквозной темой Арбата:

 

Ты течешь, как река. Странное название!

И прозрачен асфальт, как в реке вода.

Ах, Арбат, мой Арбат, ты – мое призвание.

 Ты – и радость моя, и моя беда.  

 

От любови твоей вовсе не излечешься,    

сорок тысяч других мостовых любя.  

Ах, Арбат, мой Арбат, ты - мое отечество,    

никогда до конца не пройти тебя!

 

Живописцы, окуните ваши кисти

в суету дворов арбатских и в зарю...  

 

Окуджава становится архитектором мифа, в котором наряду с «арбатским шитьем» воздвигает ностальгическую стену арбатской защиты истока и завершения своей поэтической судьбы:

 

Вы начали прогулку с арбатского двора,

к нему-то все, как видно, и вернется. 

 

Цикл московских песен вместе с его арбатским ядром был порожден совершенно определенным временем шестидесятых годов в их первой, самой “розовой” фазе оттепели — от ХХ съезда до падения Хрущева. К этим годам относятся три первых книги стихов Окуджавы — “Лирика” (1956), “Острова” (1959), “Веселый барабанщик” (1964), где сосредоточено большинство “арбатских” песен. Связь их с этим временем, с его людьми и его атмосферой поэт сознавал отчетливо: «Эти люди как раз первыми восприняли мои песни, и они как раз первыми их разнесли. Я не успевал что-нибудь спеть, как уже через два дня слышал это в разных местах. Это стало потребностью времени, связанной с какой-то пустотой, — вот какая штука... В общем, это очень интересное время». Одновременно это был опыт сублимации пережитого в 30-е годы, его кажущееся очищение. Однако реальность была далека от поэтических рефлексий, более того в свой двор поэт, «вернувшись в Москву, ни разу не заходил», то есть не заходил с 1940 года. Так что «тот  двор с человечьей душой, где каждый вечер все играла радиола», где по весне «и веселье, и смех», виделся поэту лишь в дымке детских воспоминаний. В позднейшие годы поэт вносил весьма существенные коррективы в образ, им же созданный, подмешивая в него реальность, которая осмыслялась и преобразовывалась во всей гамме красок «от подлого до золотого». Арбат и двор в художественном сознании поэта приобретали двоящиеся черты. «Помню детство, наш арбатский двор — чудовищный, страшный. В нем столько было всякой мерзости — жулики, уголовники, проститутки. Грязь, матерщина» - это проза. А вот стихи оставались романтическими:

 

А годы проходят, как песни.  

Иначе на мир я гляжу.  

Во дворике этом мне тесно,         

и я из него ухожу.  

Ни почестей и ни богатства  

для дальних дорог не прошу,        

но маленький дворик арбатский   

с собой уношу, уношу.

Сильнее я с ним и добрее.

Что нужно еще? Ничего.  

Я руки озябшие грею   

о теплые камни его.                            

 

Окуджава и его слушатели прекрасно понимали мифологическую природу образа Арбата. Действительно, разве что-то меняется, если на арбатском дворе были не только веселье и смех и не только играла радиола. И, несмотря на очевидность вымысла, Арбат сохранял привлекательность, и чем дальше уходил от реальности, тем упрямее окутывался в элегические тона. Четверть века спустя тема Арбата приобретает горчинку утраты: «Когда кирка, бульдозер и топор сподобятся к Арбату подобраться и правнуки забудут слово «двор» - согрей нас всех и собери, арбатство». И в качестве заключительного аккорда из груди поэта вырывается отчаяние сиротства:

 

Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант.

В Безбожном переулке хиреет мой талант.

Я выдворен, затерян среди чужих судеб,

и горек мне мой сладкий, мой эмигрантский хлеб.

 

«Однако все кончается неумолимо: / Миг последний печален и прост:

...лиловеет души отраженье -

этот оттиск ее беловой,

эти самые нежность и робость,

эти самые горечь и свет,

из которых мы вышли, возникли,

сочинились...  И выхода нет».

          

Арбат оказался лишь отражением души, ее очищенным и подбеленным  оттиском. Оттиском тех чувств, какими они были, «когда Арбат еще существовал и что-то значил. Они — часть меня, часть моей жизни и потому мне бесконечно дороги: «как я буду без вас в этом мире, протяженном на тысячи верст».  Что-то оборвалось, исчезли основания продолжать славить образ Арбата, с которым «мы разлучены отныне и навечно, и спасаться от вечной разлуки унизительно мне и смешно». Написаны эти строки в 1982 году, в разгар эйфории оплакивания «нашего Арбата», проклятий тем, кто его уничтожил, требований его сохранить и даже вернуть. Окуджава отдал им дань, но он не мог и не хотел жить с головой, повернутой назад.

  

Б – Братство, Благородство и, если позволите, Богемность.

 

«Когда мне не в мочь пересилить беду,

когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний, в случайный».

Какие пронзительные ноты спасительной взаимовыручки охваченных тоской безысходности людей, вырвавшихся из тупика одиночества, в молчаливую каюту, с блуждающим в ночи огоньком:

 

Полночный троллейбус по улице мчит,

верша по бульварам круженье,

чтоб всех подобрать потерпевших в ночи

крушенье, крушенье.

 

Автор не с чужих слов знает, что в зябкую полночь пассажиры – матросы его -  приходят на помощь, «и боль, что скворченком стучала в виске, стихает, стихает».

А разве можно не проникнуться заповедью Булата не допустить бреши в цепочке и не последовать его призыву, пусть чуточку патетическому: «Возьмемся за руки, друзья,  чтоб не пропасть поодиночке». И, наконец, солидарность с богемой, то бишь, с близкими его сердцу, фрайерами:

                                     

Они сидят в кружок, как пред огнем святым,

забытое людьми и богом племя,

каких-то тайных дум их овевает дым,

и приговор нашептывает время.

 

Они бредут, дурачась напоказ, неся на головах по горстке пепла, прислушиваясь к выкрикам из пекла. Поэт их любит. Убеждаясь лишний раз, что по пути ему выходит с фрайерами, он двинулся им вслед ближайшими дворами. (Строфа, изм. мною. Парафраз Окуджавы).

                                   

 

До свидания, мальчики

   

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29