Добро Пожаловать

Виталий Чапкович

 

Тиша глаз-на-кон

          (Рассказ)

 

Тихон,  базарный  забулдыга,  сидел в чайной  и показывал зевакам фокусы. Силы в нем было немерено, только один глаз был  искусственный и  при ходьбе он сильно приволакивал левую ногу.

Раскрыв рот, я смотрел, как в его огромных ладонях  исчезают  монеты, пуговицы, а трояк превращается в двадцатипятирублевку. Дошло до  карт. Тихон проигрывал в очко два-три кона, ожидая серьезных партнеров и хороших ставок.  Кинув на круг еще по одной карте, после слов «играй себе» он раскрывал туз – девять или, чаще, две десятки. Ставили еще в банк. Следующий круг также был безрезультатным; сумма на столе росла.  У всех по семнадцати, Тихон и себе вытаскивал две семерки и «девочку». Гомон в чайной стихал. Поставили еще круг – банк удвоился. Стол тесно обступили болельщики. В липкой тишине Тихон хрипло произносил: «Глаз на кон».  Стеклянный глаз лежал на куче бумажек и смотрел в потолок с жутким равнодушием. Игроки еще поставили в банк. Тихон, завязав тряпкой  пустую красную глазницу, кидал: кому – 18, кому –19;  пауза звенела: « Тасуй,… играй себе.…» Стасовав колоду, Тихон протягивал ее партнеру:

– Сними, чтоб разговоров не было. Падает туз.

– Перебор!

– Да погоди ты…

Открывается верхняя карта – десятка!

В чайной стон, мат, проигравшиеся мужики утешаются магарычом.

Бригада хохлов, приехавших по вербовке, тесно обступила стол. Тиша глаз-на-кон – это была его базарная кличка – сдавал по последнему кругу. Но маэстро, перебрав водки во время сеанса фокусов, прокинулся – светанул семерку вместо десятки. Хохол, сопя, загреб со стола всю кучу вместе с глазом.

– Глаз-то отдай, тебе он зачем? – сказал Тихон.

– Мабуть, я його у задныцю  уставлю, буду блымати…

Тихон рванул – пиджак на хохле затрещал, глаз покатился на пол. Другой подельник, сильно пьяный, ударил нагнувшегося Тихона по спине стулом. Понеслось. Тихон расшвыривал хохлов, как котят. Зинка-буфетчица, завизжав, побежала за милицией.

– Тикай, хлопцы, бо заметуть.

Кто в окно, кто через кухню во двор. А Тихон, протрезвев в милиции, через два дня вернулся.

На старой цирковой афише – громадный атлет держит на плечах штангу, на которой повисли восемь человек. В руках у него две двухпудовки. Надпись понизу крупно «Сибирский богатырь Тихон Широких». Афиша висит в заброшенном овощном ларьке на краю базарной площади, здесь же стоит топчан, служащий хозяину постелью. Раскрыв потную ладонь, я протягиваю Тихону найденный в чайной глаз.

– Вот спасибо. Сядь, посиди, – показывает он рукой на топчан.

– Научи меня в карты играть и фокусы показывать, – прошу я несмело, присаживаясь на топчан.

– Дурачок ты. Не надо тебе это.

– А здорово ты, дядя Тихон, хохлов  раскидал! – говорю я, чтоб сгладить неловкую  паузу.

– И это дело нехорошее... Все водка… Я вот только на войне озверел, да и соврал в первый раз. Дома курицу не то что резать – смотреть не мог,  как мать башку ей рубит.  Ни разу никого не ударил. Зимой идут стенка на стенку, я не лезу, а уж как позовут – покидаю в сугроб, как котят, своих и чужих.  Кулаком даже не бил, когда вроде и надо бы. И в цирк попал случайно. 

Закинул я в тракторный прицеп картошки  полтораста мешков, едем мы в область  торговать на базаре. Напарник - тракторист Аркадий, разбитной такой парень, гармонист, после армии уже, меня постарше.  Стоим, я насыпаю в ведра, он отпускает – шутки,  прибаутки, балагурит с покупателями: «Не  картошка – ананас нынче выросла для вас!  Сам бы  ел, деньги надо, мы торгуем до упада!» Весы уравновешивает вроде даже в пользу покупателя. Я ставлю ведро, а он незаметно сзади кладет камень.  Дело идет. Мне: «Быстрей насыпай, чо перебираешь».

Сел я – как затмение нашло, думаю: а  не  жизнь ли это наша – подняться не можем,  кто-то камень положил тяжелый.

Подходит тут старушка, чистенькая, маленькая, говорит вежливо: «Молодой человек, будьте так любезны». Аркашка и ей камень подсунул, хоть и брала-то она пять кило всего. Не выдержал я: «Не могу больше обманывать, Аркаша!» Он взорвался: «Не можешь?!  А тебя могут?! Что ты имеешь, пашешь, как трактор? Палочки в тетрадке? Штанов путных нету, не зря тебя в деревне блаженным зовут. По морде дать не можешь, торговать не можешь! А я баян, может, мечтаю купить – за палочки, что ли? Иди на х… отсюда, я сам справлюсь, а то,  как дам  гирей в лобешник!»

Торгуй, думаю, как хочешь, а я уйду – хотя хорошо бы сестре пальто с воротником справить к школе да сапоги отцу. Какой-никакой платок матери, – пообносились все.

В другой раз поехали опять с картошкой на базар – Аркадий только меня брал. А чо ему – делиться не надо, на меня и шикнуть можно, знает, что не ударю, хотя я тракторный прицеп  раз за ось поднял, когда колесо меняли – вагу лень ему делать было. Сниму я пару мешков время от времени, поставлю ему – он балагурит, торгует, а я на возу лежу, думаю. Ночуем две-три ночи тут же под брезентом. Раз часа в четыре торговлю завязали, поели, Аркашка ушел куда-то. Потом бежит: «Пошли, – говорит, – магарыч заработаем, поднять одну штуку надо». А как раз праздник урожая, на базаре цирк шапито ставили. Архитектор бумагу не подписывает: несущая штанга не по отвесу, растяжки тянули, центровку сбили. Билеты проданы, места смонтированы. Аркадий это дело разнюхал, крутится там; все тыняются без толку, главный ихний бегает, кричит: «Сгорело, сгорело всё!» Канатом всей кучей трубу тянут – она ни с места, подошва в настил аж вплюснулась. Аркадий – к главному: «Я трубу на место поставлю, ставьте литру водки». Тот на него даже не посмотрел: «Николай, – кричит, – убери посторонних с манежа, зевак тут еще не хватало!» Аркадий опять:  «Да поставлю я трубу куда надо, плевое дело». Мне: «Иди сюда.» Гляжу я – стальная подошва круглая, с гнездом посередине, куда труба вставлена, стоит мертво. Аркашка – башка у него работала – сейчас канат отбросил, подошву подклинил, мыла с водой в ведре набодяжил, под низ плеснул. В дыру в штанге поперечину – лом – вставил, мне на плечи фуфайку свернул, подмостил: «По команде «три» подними». Встал я под этот крест, уперся в настил по краям платформы. Весь цирк собрался, притихли, смотрят. На меня опять нашло – нести, думаю, мне этот крест всю жизнь, как на Голгофу. «Эй, Тишка, проснись, – слышу, – давай!» Я считаю раз… два… три! Я приподнял штангу, Аркадий тракторной кувалдой как врежет  по торцу – пошла! Тут аплодисменты! Бис! Я опять приподнял – еще пять сантиметров, опять бис! Раз пять бисировали, главный бегает, повеселел – дело движется, руки потирает. «Ну, еще разок, – мужик с отвесом кричит, – почти на месте». Аркадий тут говорит вежливо главному: «Товарищ еврей, литру-то выставить надо – а то дело кончим, чо нам, обратно эту дуру кантовать?» Хохот, аплодисменты – народ в цирке веселый. Главный сам смеется, говорит кому-то: «Мишка, бери в репризу, реплика вкусная». Водка – как в кармане была – в миг две бутылки выставил. «А вообще-то, – говорит, – я  Яков Борисыч.» Еще раз двинули мы, архитектор сам с отвесом со всех сторон походил, бумагу подписал и ушел. Распрямился я  во весь рост, стою. Аркашка крутится, лом вытащить не может, согнулся он и заклинил. Смотрит на меня Яков Борисыч, ходит, как вокруг елки, да и говорит задумчиво: «Что такому две  бутылки водки – понюхать. Нако тебе вот», – и еще четвертную дает и две контрамарки в цирк. Аркадий говорит: «Да ему хоть две,  хоть  десять – он вообще в рот не берет, а мне бы надо прибавить». «Поглядим… поглядим… поглядим», – главный бормочет, даже остановился и лоб трет. Постояли мы с минуту так, потом все стали расходиться, я лом выдернул и пошел на выход, Аркашка – за мной. Довольные вышли. «А чо, – Аркадий говорит, – мне – водка,  тебе – деньги. Эти-то ты возьмешь, честно заработал.» Слышу – главный кричит сзади: «Молодой человек!.. Да не вы, – это он Аркадию, – мне ваш приятель  нужен.» Остановился я, жду. Подбежал Яков Борисыч, отдышался, под руку меня берет, Аркадию говорит: « Вы не ждите, он придет скоро». Мне: «Присядем, есть у меня минутка.» Молча сто рублей подает одной бумажкой. «За что, – говорю, мол, – не надо.» А он: «Вы себе цены не знаете. Во-первых, за работу, она стоит много больше – рвачи бы попались – штаны спустили. Две бутылки водки – смешно! Перетяжка купола две тысячи стоит, а время? Билеты? Афиши? Спас ты меня, проще говоря». Вот, думаю, и пальто с воротником сестре и платок матери. Яков Борисыч все спрашивает, откуда, как жизнь в колхозе, есть ли наколки на теле, потом встал: «Хватит, как говорил Мопассан, ближе к телу: беру я тебя в труппу». Я не ожидал, тоже встал, ничего сообразить не могу. А он: «Я спешу, в цирк приходи вечером, да после представления не уходи – поговорим побольше и сезон обмоем».

Вечер. Аркадий не пошел, остался водку пить с компанией, а я направился. Как в сказке – музыка, все молодые, красивые, у меня голова гудит от разных красок, а номера – один чудеснее другого! Только вот силовой номер не понравился: вышел мужик толстый, лысоватый и с усами – гири подкидывал и ловил. В конце подходит билетерша: «Яков Борисыч просил напомнить вам, чтоб не уходили – вы почетный гость у нас на банкете.» Собрались все – сидят кто на чём, вместо столов – ящики, но убрано все, салфетки, закуска-выпивка. Я растерялся, туго соображаю, при чём я тут-то. А Яков Борисыч тост за меня, спасителя труппы, – все пьют, смеются, мне опять овацию устроили. Яков сам рюмки две-три хлопнул, меня за грудки хватает: «Это разве силовик – смотри! – гирю пнул, она улетела, – картон крашеный. Так, держу – жаль старика, он с детства в цирке. А ты метрики прихвати и бланк колхозный с печатью – через неделю будешь номер работать.»

На другой день продал я последние  четыре мешка – Аркадий  с похмелья  отлеживался – приехали  домой. Сестренка обновке обрадовалась, мать довольна, а отец: «Откудова  деньги?» Сразу – бац по уху. «Погоди бить, батя, в цирк меня работать зовут, это вроде аванс». Рассказал ему всё. «От меня это тоже пока аванс. А работать – не как Кузьму возьмут, а как Устю пустют. Никуда от земли не пойдешь. Ты чо – бегемот какой, чтоб на тебя глазели, как ты в коротких исподниках ихнюю штангу подымаешь – тоже мне, работа. Не вздумай еще мявкнуть, Тишка, –  вожжами исполосую». Сестренка выбежала, мать сидит – рта не раскроет, только слезы на дареный платок капают…

   Мальчишкой я был – пришли нас раскулачивать. Активист какой-то из города, с ним ещё двое пришлых, наша пьянь деревенская да Галя-кликуша. Дело новое – стоят мужики в сторонке, смотрят. Вышел отец на крыльцо, народу поклонился:

- Брать пришли – берите, кому чо надо. Только к милости вашей прошу – руки и голову оставьте да семью не троньте...

Тут активист забегал, засуетился:

- Вот сознательный кулак! К новой жизни! Митинг считаю открытым! Деревенский пролетариат – к мировой революции!

И понёс – про трактор, общую землю, Ленина в ту же кучу – выкрикивает, как Галя-кликуша про Антихриста. А из толпы:

- Ты, сучонок! Брать пришёл – бери, Тихон два раза не говорит. А языком молоть тут нечего.

Активист аж подпрыгнул:

- Вражеский голос!

Достал наган из кармана, махает:

- Контрреволюция, скрытый классовый враг!

- Никакой я не скрытый, - Никита вышел Седых из толпы. – Ты перделкой своей воздух тут не сверли – у нас в ходу жакан под двадцать второй калибр. Прислали тебя – ходи по одной плашке, раз к делу не годен. А то посажу голой жопой в муравейник – я тоже два раза не говорю.

Активист забыл и рот закрыть и наган в карман положить – так и пошёл в другую сторону.

Когда колхозную удавку стали затягивать по-серьёзному, отец поступил умно – всё отдал в колхоз, оставил одну корову, но вступать не стал – числился в ремесленниках, помогал в страду артели.

Через день-два приехал к нам Яков Борисыч. Сидим за столом, он отцу расписывает: «Вашему сыну не место в колхозе – его успех и слава ждет, такую красоту и силу надо народу  показывать! Чего он здесь достигнет? А у нас мир посмотрит, семью обеспечит…»

«Хватит, – отец говорит, – приехал – гость будь, ешь, пей, живи. С ружьём походи, сейчас глухарь токует. Только табаком в дому не кури и это, – показывает на красивую бутылку, – убери, вина не держим. А на слова твои сыну ответ уже даден». Не стал Яков Борисыч ни вина пить, ни табаком курить – сразу уехал, понял, с кем дело имеет.

А тут вызывают нас с отцом в правление – сидит дамочка из райфо:

- А вот скажите мне, пожалуйста, сколько дней в году? – спрашивает.

Отец:- Звала  –  говори по делу.

- Вы мне не тычьте! Я с вами свиней не пасла! Как это у вашего сына к осени 800 трудодней? Это, может, на Марсе тыщща дней в году, а у нас в Ачинском районе пока 365.

- Тихон работает за троих, ему и так всего не учитывают.

- За троих не надо, пусть работает в полсилы, как все. Числится 4 скотника – вот и разделите коровник на 4 части, да еще соцсоревнование устройте. Учат, учат вас, чалдонов, передовым методам труда, а вы все работать не умеете. Пишу я Тихону Широких 363 трудодня, а вы вообще не колхозник.

- А что, в Ачинском районе 2 дня с года сняли?

- Не острите тут! Это 1 мая и 7 ноября  –  праздник Октябрьской революции.

- А скотине все равно Октябрьской или ноябрьской - накормить, подоить, убрать надо. Дамочка на это ехидно:

- Это скотине какой-нибудь все равно. Сознательный колхозник празднует, а вы наровите все с колхоза урвать. Тут перекладина табуретки хрясь! – это отец за нее держался.

 - Вот только табуретки ломать умеете.

Встали мы:

- Спасибо, –  батя говорит,  –  глаза мне открыли.

Домой идем медленно.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29