Добро Пожаловать

Никита Янев

 

Про Гоголя

Из книги эссе «Дневник Вени Атикина 1989 – 1995 годов».

 

Гоголь более русский тип, чем Пушкин. Ведь быть уморенну гораздо менее народно, чем уморить самого себя. Недаром в 1937 году части народа, подлежащей убиению от имени другой его части, была инкриминирована именно чуждость. В этой казённой неправде по вечной печальной русской иронии есть большая правда. Почему так? От неразрешимости выбора между историей и природой, сказали бы мы. От провидения, сказал бы православный христианин. От предназначения всякого народа в истории, сказал бы умудрённый западникославянофил, какой-то кентавр Хомяков – Чаадаев…

           

А Гоголь ничего не сказал, кроме того, что ему хорошо лежать лицом к стене. Наконец-то. И чтобы все отстали. Сладко, благодатно и единственно. Зачем водка, зачем мат, зачем блуд?

 

 

Про мат  

 

Бытие значит. Добраться до сокровеннейшего – дружить с голизной. Открывшаяся, явленная в новейшей истории бездна лишь обрамляется концом истории или, скажем, безбожием личности.  В таком положении измерить её, понять, поять – жизненно необходимо. Занимаются этим соответственно – учёные, философы и поэты. Это все люди. Учёный, ученый жизнью человек скажет: наука жить – это метод обходить бездну. Профессионально. В поделках. Подделках под жизнь. Т. е. обрамиться делами, не жить, обходиться. Философ скажет: понимание – не значит быть бездной, а значит быть с бездной. Поэт скажет: жизнь нужно поять, жить с ней. Сущность жизни – бездна. Зерно бытия – небытиё. Понимание этого и есть человек. Просто человек, без профессий. Дальше ему надо становиться. И он делается профессионалом. Скажем, алкоголиком, т. е. принципиально – поэтом. Он сам слово. Слово о бытии. О своём бытии. Слово матерящееся, безобразное, откровенное.

           

Что есть мат? Мат сводим к одному слову, называющему акт эмпирического бессмертия человека - размножения. Но мат абсурден. Ибо он в мать. В таком смысле он есть словесный заговор, вгоняющий не токмо сущность человека, к которому обращается заговор, обратно в лоно, в род, зачатие, небытийствование, но - поскольку всякий язык мифичен – и физического человека изгоняющий в несуществование, разматериализацию, аннигиляцию. И в таком случае он есть просто психоаналитическое средство снятия аффекта на нашем уровне общежития с бездной. Ведь я только что при помощи шаманского камлания разматериализовал себя или оппонента. Но мы - вот они - сенсорно ощущаемы. И о чудо. Значит что-то есть. Бытие есть, жизнь есть. Аффект снят.

           

Тело со всей своей психической функцией на мгновение вылечено, ведь сущность всякого аффекта в ускользании бытия: ничего нет и ничего не бывает. Выходит, человек матерится не потому, что у него нет «ничего святого», сколько потому, что он боится это святое, внятность ощущаемого бытия, потерять. И вот он «засовывает» себя в утробу (в мифической реальности), поскольку всё же уста его, глядит оттуда на своё место в мире и как бы говорит себе: ан нет, всё же есть смысл, существование - и забирает его себе, имает, ловит кайф. И так каждый раз. Но из медицинской практики мы знаем, насколько притупляется  действие средства при его частом употреблении.

 

 

Про русскую литературу 19-го столетия

 

Организовать свои отношения с книгами, с людьми и с местами. Книги надо понимать, с людьми надо ждать, с местами надо жить. Люди – это сами места и книги, в некотором роде - местности, мысли, линии и краски. Это нехорошее отношение. К себе мы относимся по-другому, как к чему-то неделимому. Нужно или к себе относиться по-другому, или к людям, как к себе. Т.е. всё время искать собирающий ключ, совпадение, поскольку такое раздвоение по лермонтовской аналитически–артистической методологии сулит несказанные несчастия, но это наследство Европы, которое мы, русские, восприняли настолько прочно, что воспитались на этом, как на собственной судьбе, во многих поколениях.

 

Такое раздвоение сулит зазор, пустоту внутри, что и есть собственно нигилизм, как он предсказан Ницше и показан Хайдеггером, но задолго до того преодолён всем ходом классической русской литературы (в частности прозы) 19 века, самый нерв которой есть преодоление ада пустоты между кощунственным сарказмом над обыденной жизнью и мертвенной патетикой лирического прозрения. Гоголь, который наметил и определил весь ход этой работы, замахнлся на гигантский труд, и на нём сломался, надорвавшись над абсолютно невыполнимой задачей преодоления бездны в себе самом.

 

Далее Лермонтов фиксирует сию психоаналитическую бездну с фундаментальных позиций и намечает пути чистилищу Достоевского (здесь особо примечательны язык и приёмы: насколько невозможно от воскового, совершенновылепленного языка и фантомного мышления Гоголя перепрыгнуть к аналитическому мышлению и «психическому», невыдержанному письму Достоевского без приёмов психологического романа Лермонтова и его кристально–чистого и несколько банального слога), для которого, как и для Гоголя, все картины его - это средство преодолеть некий недуг в себе, но насколько жизнь в лице Лермонтова приобретает средства к борьбе, настолько в лице Гоголя – сворачивается в лубок отчаяния.

           

Так же точно невозможно перескочить от Достоевского к Толстому, разбившему на своих страницах прекрасно-холодный, чувственно-аналитический рай, минуя хоть бы один роман Гончарова - «Обломов». И здесь, как в «Печорине», ситуация меняется на противоположную. Роман составляют философски-эстетический трактат о сверхчеловеке Штольце и великолепная проза о райской, ностальгической, поэтической, отмирающей помещичьей жизни Обломова. Ведь недаром Толстой выбрал именно период 10-20 годов 19 века. Ситуацию чуть не единственного русского воплощения за 1000 лет общежития по неизвестному нам до сих пор поводу. Здесь всё имеет свои смысл и цену, и европейская прививка Петра, и война 1812 года, и экономический надлом за сто лет до того, и небывалый культурный и общественный подъём, и лебединая песнь русского дворянства. Через 40 лет это уже оценивалось Толстым, ибо прошло не 40 лет, а целая бездна, эпоха исторического времени.

           

Вырождение русского дворянства (посмотрите линию Толстой – Бунин – Набоков именно в интересующем нас аналитически–эстетически–нигилистическом отношении и вам многое станет ясно), как бы цена этого постижения и рая в Толстом. Здесь реально применимы пушкинские слова, «что пройдёт, то будет мило». Единственно возможный на земле рай - как воспоминание, как ностальгия, как память, как некая твёрдость в самом человеке. И здесь линия Толстой – Бунин – Набоков так же актуальна и аналитически глубоко разрабатываема, как линия Гоголь – Лермонтов – Достоевский – Гончаров – Толстой для современных судеб людей и страны.

 

Посмотрите: деятельность всей второй половины толстовской жизни разве не один философски–нигилистический трактат, о чём удачно писал Шестов, смысл которого может быть сведён к гениальной философии смерти в «Смерти Ивана Ильича», тогда как «Война и мир», по сути, великолепный рассказ об Обломовке и её обитателях. Так же как у Лермонтова в его маленьком произведении чётко, как в капле воды, отпечатывается живой мир как чистилище, преодоление бездны вне человека, как и внутри него, так потом у Достоевского драма разворачивается до своих космических пределов. Как у Гончарова итог пушкинской мысли дан в блестящих и беглых мазках и штрихах к портрету, так же чуть позже у Толстого, как бы оканчивающего давно закончившийся дворянский период, мысль эта разворачивается с небывалой ясностью и отчётливостью. Я бы в школе так и давал Толстого: сначала «Смерть Ивана Ильича», а потом «Войну и мир», чтобы было понятно, что такое необыкновенное понимание жизни - животом, а не умом – идёт от страха и ужаса абсурда смерти.    

 

И вот потом, в довершение смысла, к нам являются две фигуры. Чехова как завершителя русской классической традиции и одновременно, конечно, декадента, ибо без него невозможен переход ни к символистам, ни к так называемым декадентам, по сути, к русской революционной ситуации, грубо (исторически) говоря. И только потом Пушкина- прозаика. Важна развязка. Чехов, увязнувший между Гоголем и Пушкиным. И Пушкин, «зависнувший» со своей непостижимой «преизбыточной» мерой над «пустой» мерой Гоголя, над «холостой», а по сути фальшивой мерой Достоевского, над «холодной» мерой Толстого. Чехов как всякий декадент (фин де сьекль) мятётся между пропастью без дна и живой жизнью, исполненной полноты. Его артистизм и его холодность – то, что позволяет его назвать собственно мастером, единственно мастером в русской литературе и одновременно мелким писателем позитивного толка. И насколько это вплетается в общее течение мирового декаданса (Флобер, Акутагава). Артистическое письмо, законченное в себе (танка – Мандельштам), и неуловимый смысл, скорее, не смысл, а впечатление, настроение полноты жизни, которые только и могут быть переданы в импрессионистически-аналитической восточной манере. Два-три штриха, не больше, и вот портрет, к которому жизнь должна примыкать, как лошадиный торс к человеческой голове у кентавра.

           

Но собственно русское достижение - это всё же нечто большее, относящееся к тому периоду, который мы назвали коротким русским плодоношением, двадцатипятилетием царствования Александра - без иллюзий, основываясь на памятниках, реальных текстах, на  понимании их трагического основания, и, я убеждён, героического (в древнегреческом смысле) опыта современной нам жизни. «Станционный смотритель», «Пиковая дама», «Капитанская дочка» - лучшее лекарство просто, а почему оно таково - это ещё надо понять. Понять как иероглиф, наудачу посланный нам жизнью о том, что живое в ней никогда не пропадало, но просто закрывалось, когда мы закрывали его в нас самих. 

 

Понять это внятней всего в противостоянии Чехов – Пушкин. Полный ответ мы находим только у Пушкина, но его ещё надо разгадывать, в том числе текстологически, по предложенному образцу. Он жизненно важен для нации и является одновременно целью, задачей и местностью её существования и осуществления. Здесь мы возвращаемся к началу нашей статьи. Как организовать отношения с книгами, людьми и местами, чтобы получилась жизнь, и ставим пока на этом точку, ибо точная и чёткая постановка вопроса вмещает в себя больше половины ответа.

 

 

Про дядю Толю и бабушку  

         

Я ехал после армии в Москву за тремя вещами: за тусовкой, за любовью и за посвящением. Это и есть – поэзия, философия и вера. Это и есть трехипостасность Бога и мира. Бог-отец, Бог-сын, Святой дух. Грубо говоря.

         

Дядя Толя хмельной бьет крышкой кастрюли восьмидесятилетнюю старуху мать. Несильно, от озлобленности своей на мир. Но она старая и скоро умрет, а он как-никак сын и рядом и ухаживает, хотя бы одним тем, что обитает рядом. Вот это и есть Бог-отец. И я это почувствовал, когда был последний раз в деревне. Ветхий завет. Со всем: с ничтожным, низким, жалким, подлым, гнусным и вместе с тем великим, нежным, мягким, заботливым, жалостным, тонким, даже умным. Всё это имеет место в кондовейшем русском общежитье, но кто опустится на такую глубину праха, рассмотрит, покажет свету, что он еще силен, не весь еще сгнил. На манер того, вспомненного Розановым, обычая с вывешиваньем рубашки невесты  и простыни на свадебном застолье во свидетельство силы жениха и непорочности невесты.

         

А я тогда не выдержал  этого постоянного подглядывания друг за другом и диктата, давления, влезания в душу. Хотя и понимал, что все это «фюзис», цветок, который так распустился теперь. Армия, метафизика, нигил. Все схвачено и все в связях. Нет ничего, кроме меня,  и я блюду всю прилегающую местность. Что это и есть Бог-отец, страшное и скрытно ласковое ращение отцом сына, - доморащение, домостроение.

         

Все это на пределе нервного срыва. Не выдерживаю, хотя сам - блудник и психопат, подноготник еще пуще дяди Толи. С его двадцатью пятью годами службы водилой-сержантом в милиции, пьянками, драками, замученной женой, умершей от рака, дочерью – московской советской царицей, женщиной, хлебосолкой, матерью.

         

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29