Добро Пожаловать

Александр Кабанов

 

Стихотворения

 

* * * *

 

Во тьме виниловой – скрипит январский лед, 

колени в ссадинах, бинты, зеленка, йод.

и музыка пехотного полка -

коньками поцарапана слегка.

 

И потому, в припеве о войне:

«умрем» - звучит отчетливо вполне,

и лишь слова: « отечество… тюрьма…»

виниловая сглатывает тьма.

 

Казалось бы - еще один повтор

и ты услышишь: «Камера! Мотор!»

Как будто там снимаются в кино -

оркестр и сводный хор из Люблино.

 

Брюхаты водородною тоской,

блуждают дирижабли над Москвой,

стукач берет жену на карандаш,

и мясорубка, и походный марш.

 

Солдат из фляги делает глоток,

на Патриарших - праздничный каток…

…нахлынет ветер с кровью и золой

и обожжет Неглинку под землей,

 

И выползет сигнальная звезда,

и мы увидим: здание суда,

прокуренные зубы мертвеца…

Мерцает; и мерцает, и мерца…

 

 

УХА

Луковица огня, больше не режь меня,
больше не плачь меня и не бросай в Казань.
Ложкою не мешай, ложью не утешай,
память - мужского рода: чешется, как лишай.
Окунем нареки, вот мои плавники,
порванная губа, вспоротые стихи.
Вот надо мной проходят пьяные рыбаки.

Все на земле – мольба, дыр и, возможно, щыл.
Господи, Ты зачем комменты отключил?
Всех успокоит Сеть, соль и лавровый лист,
будет вода кипеть, будет костер искрист.
Будут сиять у ног – кости и шелуха...
Как говорил Ван Гог: «Все на земле – уха…»

 

 

2041 г.

 

На премьере, в блокадном Нью-Йорке,

в свете грустной победы над злом -

черный Бродский сбегает с галёрки,

отбиваясь галерным веслом.

 

Он поет про гудзонские волны,

про княжну. (Про какую княжну?)

И облезлые воют валторны

на фанерную в дырках луну.

 

И ему подпевает, фальшивя,

в високосном последнем ряду,

однорукий фарфоровый Шива -

старший прапорщик из Катманду:

«У меня на ладони синица -

тяжелей рукояти клинка…»

 

…Будто это Гамзатову снится,

что летят журавли табака.

И багровые струи кумыса

переполнили жизнь до краев.

 

И ничейная бабочка смысла

заползает под сердце мое.

 

 

*  *  *  *

                      Андрею Баранову

 

Тихий бронзовый Чайковский Петр Ильич,
я затеял прогуляться перед сном.
Вот белеет недоброшенный кирпич -
в чем-то красном и округло-жестяном.

Небо Воткинска азартно и темно,
и созвездие к созвездию впритык,
будто ангелы играют в домино,
не считая на костяшках запятых.

В дом-музей ведут крысиные следы,
ближе к празднику – от тварей спасу нет.
И не ждут от нас ни счастья, ни беды
школьный глобус и щелкунчика скелет.

Для молитвы нужно несколько минут,
для молчания – огромная страна.
Знаю, знаю - крысы всех переживут,
а вот музыку не смогут ни хрена.

Серый снег идет волною за волной,
и снежинки, словно буковки из книг.
Это чучело рояля надо мной
поднимает перламутровый плавник.

 

 

* * * *

По Брейгелю – надо побриться и выйти на воткинский лед,
там сизая рыбка – плотвица на хлеб и мастырку клюет.
Там тихо сидят нибелунги в своих боевых кожухах,
глядят в мониторные лунки, гадают на белых стихах.
Бывает, про рыбку-голубку забудут на пару минут,
закурят пенковую трубку, абсенту из фляжки хлебнут.
А после поставят, однако, на Питере Брейгеле крест,
за то, что не пишет, собака. Наверное, рыбку не ест.

 

 

* * * *

И счастье – одно и несчастье – одно,
и утро скрипит половицей.
Поднимется с красных коленей вино -
бродить деревянной темницей.

Как будто на свете важнее всего -
щемящее чувство покоя.
И не угадаешь, кто выпьет его -
прохладное, полусухое?

Присядет на узкую в складках кровать
уставшим от смерти солдатом.
И в сумерках будет вино целовать
прокуренным ртом бородатым.

 

 

*  *  *  *

 

Пахнет жареной рыбой каирский песок,

устремив к небесам возбужденный сосок

пирамиды Хефрена, к которой

херсонесской акации листик присох,

фараон (полицейский) черкнет адресок

забегаловки с местною флорой.

 

В ресторане у Сфинкса – славянский галдеж,

если шишу не куришь и кофе не пьешь -

предлагают печеный картофель,

на округлой жаровне шкварчит маргарин,

от чего ты счастливый такой, бедуин,

и фальшивый, особенно - в профиль?

 

Бедуин по двугорбому бьет существу,

слово за слово – тянется год к Рождеству,

подгорает заката холстина…

Тычет вострой указкою экскурсовод:

 у египетской мумии впалый живот

«и широкая грудь осетина».

 

Терракотовый зов водосточной трубы

и встают из подземных бараков рабы,

зеленеет смола эвкалипта,

и Амона - омоет песочный прибой…

И японских туристов восторженный рой

совершает исход из Египта.

 

 

*  *  *  *

 

Я выжил из ума, я – выживший, в итоге.

Скажу тебе: «Изюм» и ты – раздвинешь ноги.

Скажу: «Забудь язык и выучи шиповник,

покуда я в тебе – ребенок и любовник…»

 

На птичьей высоте в какой-нибудь глубинке

любую божью тварь рожают по старинке:

читают «Отче наш» и что-нибудь из Лорки

и крестят, через год, в портвейне «Три семерки».

 

Вот так и я, аскет и брошеный мужчина,

вернусь на этот свет из твоего кувшина:

в резиновом пальто, с веревкой от Версачи

и розою в зубах - коньячной, не иначе.

 

 

*  *  *  *

 

Всех зверей под асфальт закатал колобок,  

в поезд сел и отправился к теще.

И в купейном окне - золотится лобок

кривоногой осиновой рощи.

 

Мчится поезд по самому краю стола,

да не видно столовых приборов:

расползлись баклажанов тюленьи тела,

опустели бутылки соборов.

 

Будто здесь до сих пор отдыхает братва:

что ни день - сковородное днище,

а повсюду цветет и щебечет - жратва

и черствеет духовная пища.

 

И любовь – общепит, и надежда - стряпня, 

у прощения - вкус карамели….

Неужели, Господь, и Тебя и меня -

под молитву и водочку - съели?

 

 

*  *  *

 

Где кентавр-конокрад у цыганского табора -

заплутал в предрассветном дыму…

Кипарисовый лук и брошюры Анн-Арбора

прикипели к седлу моему.

 

Где кириллица сонно впадает в околицу,

а в дому, у любимой, темно.

И в подушке - куриное перышко колется,

будто ангельское оно.

 

      

* * * *

 

 

       Мы не спим, хоть и снегом засыпало

       бормотание радио ра-

       дует в спину предчувствие выбора,

       ветерок отставного добра.

 

       Круглый стол, самогонное варево,

       помидоров моченых бока.

       Разговаривай, жизнь, разговаривай,

       на допросе у смерти. Пока 

 

       покрываются кашицей вязкою

       казино и витрины аптек,

       у роддома дежурит с повязкою

       комендантский, опущенный век.

 

       Эти ружья, тычинки и пестики

       с двух сторон привозного кино.

       На погосте - чернильные крестики,      

       под которыми - нолики, но…

 

      Пахнут все же не шконкой, а школою     

      маринованные огурцы:

      …этот класс, эти бедра тяжелые

      из Херсона учительницы.

 

 

                 КАЛИОСТРО

              

               (из симпатических стихов)

               

               Проверить почту, выехать в Рожны,

               и летопись, и зимопись – скучны.

               Жизнь первая бросает камень в почку,           

               пошаливают нервы у княжны

               Тьмутаракановой. Пора проверить почту.

 

              Пованивает белка в колесе,

              поэт грустит о средней полосе

              и колокольчик под дугой скучает…

              Но графу Калиостро - пишут все

              и лишь один Господь не отвечает.                  

                              

              Мы – олухи пред всякой новизной,             

              и шулерство разбавлено весной,

              над церковью блестит козырный крестик…

              У поцелуев - привкус крепостной,

              а ты мне пишешь: «Милый мой, кудесник…»

 

              Свинцовый сахар, сероводород:

              сквозь пятна от чернил, встречать восход

              бредет полей нестриженых отарость,

              теснятся избы, проступает год,

              знакомый адрес, и любовь, и старость.

 

          

 

*  *  *  *

 

Ветчина или вечность укрылись под сенью укропа?

Не мяукнет под вострым прибором протухшая тайна,

знать, лишен злободневный вопрос – доброты.

Только сердце и жопа -

демонстрируют миру свои одинаковые очертанья!

 

Так похожи они. Смотришь дьявольский ящик и видишь:

от любви чуть двоясь, обращаются к нам сокровенно:

по-татарски - в степи, возле Мертвого моря - на идиш…,

в сонной Вене (кайфуй!) проникают в тебя внутривенно.

 

От наружной рекламы, до самых душевных заначек,

на открытках они - то в белье, то стрелою пробиты…

Подневольная жопа когда-нибудь встанет с карачек,

вздрогнет робкое сердце, тогда, - берегитесь, бандиты!

 

Мне собратья по цеху мясному, к примеру, Коровин и Быков -

надавали за рюмкой весьма ощутительных втыков:

дескать, лью не туда золотистого меда струю,

сердцеед, жополиз, и вообще: разговоры в строю!

 

Справедливо ли это? У истины нет - ни окопа,

ни тряпицы, прикрыть наготу, ни пророка отравленных уст,

чтоб в толпу прокричать: «Вот вам - сердце мое, вот вам - жопа!

Между ними – Цветков и Кенжеев, и Кафка, и Пруст!»

 

На попутных прокладках летит Одиссей к Пенелопе,

и она заливает крутым кипятком доширак…

Вот и Родина где? Вроде в сердце моем или в жопе?

Да, не сыщешь с огнем, не услышишь ответа никак.

 

 

* * * *

 

Сено – это на крайний случай;

что за блажь – ночевать в стогу:

потерявшись во тьме колючей

где-то в плавнях, на берегу?

 

Слышать, как завывают волки

и слетается мошкара…

И на ушко шептать иголке -

непристойности до утра.

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29