Добро Пожаловать

Макс Махмаг

 

«Звонок» или «Период адаптации – полгода»

Рассказ

 

45-летию выхода в свет "Одного дня Ивана Денисовича" А.И.Солженицына посвящается.

 

- "Главное – удержаться на воле полгода, потом уже легче," – так говорил мне опытный зэк с  погонялом - “Синий”. Он мог давать в этом деле советы, ибо за 45 лет прожитой жизни Синий уже совершил 5 “ходок”, причем начал тюремную жизнь еще малолеткой и отсидел в общей сложности 22 года. Все его тело было расписано тюремной живописью, может, потому у него и было такое погоняло. Родные давно позабыли о нем. У Синего не было ни семьи, ни угла для ночлега, ни прописки в паспорте. Про таких в тюрьме говорят: “Ни родины, ни флага”.

 

Синий пришел на зону после “перережимки” января 1997 года, когда вступил в силу новый УК. Тогда тысячи “алиментщиков” и других “легкостатейников” ушли на волю, а на их место к нам – “первоходам” общего режима заехали “строгачи” и “особисты”. И если до этого на общем режиме “понятия” больше тяготели к тем, что сложились на “малолетках”, то после “перережимки” они стали более человечными по сути, ибо видавшие виды “строгачи” сразу же мягко поставили все по своим местам. Жить на зонах стало легче. Особенно на режимных, к которым, к сожалению, и относилась наша зона.

 

Я сидел с Синим и еще 4-мя бедолагами в одной из 42-х камер ШИЗО-ПКТ зоны общего режима. Завтра для меня “прозвенит звонок”, то есть – я освобождаюсь по сроку приговора. Ночью мы отметили это, запарив чифир, что подогнали  нам в честь такого события  по “дороге” с соседней “хаты”. На «подъем чифира» ушло мое старое полотенце и пара драных полиэтиленовых пакетов. Синий умело смотал из всего этого “дрова”. Так как спичек ни у нас, ни в соседних “хатах” уже давно не водилось, то Синий намазал кусок матрасной ваты мылом и “кинул на лысого”, то есть – на единственную, слабо освещавшую и днем и ночью нашу жизнь 60-тиваттную лампочку в зарешеченном проеме над дверью. Когда вата задымила, Синий раздул огонь, поджег “дрова” и без лишних движений вскипятил в литровом “кругале” воду, дальновидно обмазав кругаль зубной пастой, чтобы не въелась копоть и чтобы менты не наказали дежурного по камере за "огонь в хате". Бросив в кипяток чай, он еще раз вскипятил содержимое до появления темно-оранжевой пены – “мечты чифириста”. Дав заварке осесть, Синий перелил чифир в другой кругаль, а “нифеля” по-хозяйски оставил на утро, чтобы до завтрака запарить на остатках дров “купчик из вторяков”.

 

Каждый из сокамерников, сказав мне свое напутствие, делал пару глотков горьковато-терпкого ароматного чифира и передавал кругаль другому. («Ну ты, Синий, и “змея” запарил!») “Отходной бал” был также украшен тройкой карамельных конфет и четырьмя сигаретами моршанской “Примы”, которую на зонах почему-то называли: "Смерть чабана". Впрочем, все эти “ништяки” были не для меня, ибо я был не курящим (это делало меня “белой вороной” в зэковской среде), ну а “глюкозу” пусть потребляют те, кому еще “париться в этом БУРе”: «Завтра я нажрусь вольнячих конфет так, что все дыры в теле слипнутся». В общем, все было нормально – «как у  людей».

 

Всю ночь “мандраж неопределенности”, усиленный “бодряком” от чифира не давал мне спать. За три года, что я “проплавал” в СИЗО, на этапе, на зоне, в ШИЗО и ПКТ многое изменилось на воле. У меня уже не было “ни родины, ни флага”: жена оформила развод и, продав квартиру, отбыла в неизвестном для меня направлении.

 

За несколько дней до освобождения “опера” осчастливили меня известием, что на волю я выйду с “годовым надзором” и с предписанием “встать на учет по месту жительства в трехдневный срок”. Но дело в том-то и было, что место жительство мое было неопределенное. И хотя проездные документы  мне сделали “по адресу жительства”, но в реальности этого места у меня уже не было. Это смущало и пугало новым сроком. Об этом не хотелось думать, хотя бы сейчас – накануне освобождения.

 

К утру Синий собрал все “малявы”, что подогнали нам ночью по “дорогам” со всего ШИЗО-ПКТ, и  спрессовал из них “торпеду”, запаяв её в кусок полиэтилена. Эту “торпеду” я должен был вынести внутри себя на волю, а там разослать “малявы” по адресам. “Стремного” в этом ничего не было, это был святой арестантский долг. Самое главное – чтобы “торпеда” не вывалилась при шмоне. Но сегодня заступал “нормальный” ДПНК. Время было уже холодное – конец осени, поэтому я надеялся, что этот наряд, если и разденет при шмоне догола, то много приседать не заставят.

 

По подъему, как обычно, свернули матрасы с постельным бельем, вынесли их на продол и пристегнули шконки к стене: 5-00 – день начался. Свой “усиленный” матрас с “фильдеперсовыми” простынями и наволочкой я еще месяц назад “обещнул” одному, недавно заехавшему на зону с местного СИЗО “братану”. Поэтому я сказал завхозу, чтобы он обменял мои “постельные” на постель “братана”, у которого матрас был тощим, “как гончий велосипед”, а края его грязного одеяла и серых “хозяйских” простыней давно ушли на подъем чифира или на другие бытовые нужды. Также я предупредил завхоза, чтоб не вздумал подменить мои простыни на другие и чтоб вытащил из каптерки мой сидор с вещами, ибо “мы сегодня из данной грязелечебницы убываем”.

 

- Мыться-то будешь? – участливо спросил меня через дверь дежурящий на продоле “попкарь”, предоставляя мне “свободу выбора”.

 

- И бриться тоже, – решительно заявил я, обрадовавшись.

 

- Тогда давай “по шурику”, а то скоро проверка. Мыло-то есть? – спросил “попкарь”, не подозревая, в какой капкан он влезает, задавая этот, казалось бы, “порожняковый” вопрос.

 

- Откуда же такая радость у простого “крытника”: свиданки нам не положены, посылка – раз в полгода, даже в ларек, отовариться на свои кровные, и то не допускаете. Дайте хоть перед освобождением помыться, как положено – если уж не с шампунем, то хотя б с приличным мылом. Иначе люди на воле не так поймут. Увидят они меня зачуханного, и что же они подумают об администрации данной краснознаменной зоны? – толкнул я речь, прекрасно понимая, что “лишнее мыло в хате не помеха”.

 

- Хорош качать! – прервал меня попкарь. – На суде нужно было такие «слезоточивые» речи толкать, может, меньше б дали. Завхоз, дай этому мыло и бритвенный станок.

 

- Так воды же нету, – заявил завхоз, пытаясь оставить меня без “положнякового  помыва”, а хату без уже обещанного куска мыла.

 

- В смысле? – крикнули мы с попкарем одновременно.

 

- В смысле – только холодная. Сегодня не банный день, – пояснил завхоз. – Не будут же из-за тебя одного котел включать. Так что дрочить не очень-то приятно будет, хоть даже и с мылом, – пытался шуткою замять дело завхоз.

 

- Ну, ты как? Под холодной будешь купаться? – ударил попкарь в дверь “хаты” дубинкой.

 

- Ну, что же мне с вами непутевыми делать? Ладно, отмоюсь от грехов под холодной. Только “мойку”  новую дай, а то ведь не побреет нормально.

 

- Подточишь - и будет лучше новой, – развеселился попкарь такому разрешению вопроса о моей помывке.

 

К проверке я все успел и сиял “как новые 5 копеек”. Мы  поужинали и испили запаренный Синим “купчик из вторяков”, так что настроение  было праздничным. Мне даже не верилось, что сегодня я уже буду на воле, где не нужно будет  прислушиваться к шорохам на продоле, где я сам буду определять свой распорядок дня, рацион питания и форму одежды. А главное – я наконец-то дорвусь до долгожданного женского тела.

 

Опротивевший крик: “К проверке приготовились!”, – клацанье замков и скрип внешних дверей камер. Стандартные доклады дежурных по “хате”, стандартные вопросы заступающего на дежурство ДПНК, грохот захлопывающихся дверей и скрежет запираемых замков. Все шло как обычно: согласно распорядку дня и режиму содержания.

 

- Ну што, – назвал меня ДПНК по фамилии, – к особожденью готоф?

 

- Я к нему готов с момента ареста, – подхватил я шутливый тон ДПНК, прекрасно осознавая, что именно его смена будет шмонать меня перед “выпиской”.

 

- Ну, в арест ты еще не созрел, – продолжал “шутковать” ДПНК, – а сёдня в самый раз. А? Сам-то как считаешь? – захохотал ДПНК и обернулся к попкарям своего наряда. Те, “подшакаливая”, дружно заулыбались и закивали своему “старшому”.

 

- Ну, ладно, сдавай вещи и получай свои у завхоза, – подытожил ДПНК и пошел к другим камерам ПКП.

 

Сердце в груди запрыгало и заныло, я прощался с сокамерниками, вглядываясь в их лица и стараясь их лучше запомнить. Все желали удачи и больше не попадаться. Все улыбались, завидуя мне и не скрывая этого.

 

Клацанье ключей, скрип массивной внешней и дребезжание внутренней решеточной дверей оглушили и ввергли в какое-то заторможенное состояние. Я был как выброшенная на берег рыба: к этой новой среде обитания я еще не привык. Я получил у завхоза свои вещи, даже не проверяя их. Расписался в непонятных для меня бумагах. В последний раз я услышал клацанье и скрип железных дверей ПКТ, и ДПНК повел меня к вахте.

 

Свежий холодный воздух пьянил и наполнял меня энергией. Ноздри жадно ловили все запахи “свежака”, а глаза цепко выхватывали из окружающего пейзажа давно не виданные фигуры деревьев, домов и облаков на небе. ДПНК что-то весело говорил мне. Я ничего не понимал, но все равно улыбался, поддакивал и кивал.

 

В этот день со мной вместе освобождались еще двое с зоны. Они уже стояли у вахты в спортивных костюмах и “вольнячих” туфлях, без фесок и личных карточек на груди. Вещей у них почти не было. "Местные", – понял я по их легкой экипировке и оторвал от своего фуфана «Личную карточку», где было мое фото времен заезда на зону. Фото я хотел сохранить для памяти, потому сунул карточку в левый рукав – для надежности.

 

ДПНК вышел из вахты с тремя большими конвертами коричневого цвета и зачитал написанные на них наши фамилии. Мы, как в тумане, отвечали по привычке именем, отчеством, статьей и сроком. Просмотрев наши документы, ДПНК повел нас на КПП и неожиданно легко вывел из зоны. Как ни странно шмона не было вообще. Это насторожило и озадачило. Мы стояли, озираясь по сторонам, и ждали, – что скажет  нам ДПНК. Привыкнув за эти годы жить строго по распорядку и  командам, мы не знали – что же делать далее.

 

Указав нам на здание администрации, ДПНК передал наши документы какой-то женщине в “гражданке” и сказал: “Идите за этой зенщиной, она вам всё пояснит. Ну, хлопци, больше ни нарушайте. Частливо.”

 

Женщина привела нас в здание администрации УИН. В холле стояли ждущие кого-то: человек пять. Оказалось – все они встречают одного. Другого, как впрочем, и меня, никто не встречал. Мать с сестрой и тремя мужиками облепили “долгожданного”. Они радостно обнимали и целовали его, как космонавта или  олимпийского чемпиона. Мать плакала, сестра смеялась, а парни радостно улыбались и шутили, в предвкушении предстоящей “обмывки” данного события. Мы с другим “экс-зэком” стояли у окна, “как нищие родственники на свадьбе”, и молча озирались на непривычный для нас вольный мир. Я чувствовал, что я еще чужой в нем. “Главное – продержись на воле полгода, а там привыкнешь”, – звучал в памяти хрипловатый (“7-й туб. учет”) голос Синего.

 

- Получите документы, – услышали мы голос женщины из “нутра” одного из многочисленных кабинетов. Она выкрикивала фамилию, каждый из нас  входил, расписывался и получал “Справку об освобождении”. На справке было приклеено “пропечатанное” фото в робе и указывалось: статья, срок, время начала и время  окончания срока, а также место, куда мы освобождались. На моей справке помимо этого еще был синий штамп: “Объявлен надзор”.

 

- К сожалению, денег в кассе нет. Во вторник обещают. Ждать будете? – “осчастливила” нас женщина, внимательно глядя нам в глаза. Того, кого встречали, этот вопрос уже не интересовал: заботливая родня обеспечит его и проездом, и жильем, и деньгами. Поэтому они сразу радостно ушли, делая вид, что и не слышали, о чем их спросили. Нас же никто не встречал, и ничем обеспечивать также никто не собирался. Более того, я был в робе, “фуфане” и феске и ехать в таком виде в родной город не собирался. Могли  не так понять.

 

- Пока “бабок” не будет, я буду ночевать здесь, – нагло заявил я. – В вашем холле много шикарнее, чем было там, где я сидел, – пояснил я, смотря твердым взглядом на внимательные глаза женщины. – А жрать я буду ходить в зону. Можете об этом сообщить “хозяину” – Геннадию Яковлевичу, лично.

 

- А я что могу сделать? У нас зарплату уже полгода не выдают, – пыталась оправдаться женщина, нервно перебирая бумаги на столе.

 

Освобождающийся со мною “экс-зэк” мялся на месте и молчал, не зная – чью сторону принять. Таких “тихонь” я перевидал много: в зонах их подавляющее большинство. Подавляющее – в прямом, без кавычек, смысле. В любых “напрягах” с администрацией они всегда молчат и ждут, что кто-то будет “качать права”, получать ШИЗО, ПКТ или просто “применение спецсредств”, а они – только сторонние наблюдатели. Но если в результате "базара" администрация все же шла на какие-то уступки, то такие “тихони” больше всех бахвалились друг перед другом «как мы добились послабухи». Мой коллега был явно не “боец”, он был простой “похуист”. Что ж, может, он и прав, ибо в таком состоянии легче тянуть срок. Да и жить вообще так легче везде.

 

- А где здесь склад ЧИЗ? Мне вещи мои полагаются? – спросил я у женщины, чтобы не усугублять скандал.

 

Получив подробное объяснение, я пошел искать склад, где по идее должны были храниться мои “вольные” вещи, то есть то, в чем я “заехал” на зону с этапа и что сдал на хранение “под квитанцию”.

 

Складом командовал подвижный пожилой мужик с дефектом левого глаза: он у него почему-то полностью не раскрывался. Однако этот дефект мужика мало смущал и через пару минут общения уже даже и не замечался.

 

- Фамилия-то как? – спросил он меня, роясь в куче бумаг на столе. – А другие двое где? – спросил он, найдя нужную бумагу. – Трое ведь сегодня? А?

 

- Ты меня одного сначала одень, другие за себя сами ответят, – осадил я его, твердо глядя в его полураскрытый глаз. – Прямо по списку и пойдем, – заявил я, вытаскивая из сидора затертую на сгибах бумажку – квитанцию о сданных на хранение вещах.

 

“Складной” с удивлением остановил свой “полуторный” взгляд на моей квитанции, ибо мало кто из зэков, оглушенных своим сроком, а также беспределом на карантине данной зоны сохраняет эту квитанцию до освобождения. На зоне негласный закон таков – если твой срок “заканчивается на мягкий знак” (пять, шесть и более лет), то о сданных вещах можешь сразу забыть, ибо “они за это время распадаются в ветошь”. Кроме того, большинство “первоходов” общего режима имеет на воле заботливую родню, которая ко времени освобождения  присылает им новые вещи. Поэтому о старых, несколько лет назад сданных на хранение вещах, такие зэки даже и не вспоминают. У меня же таких “кучерявых” родственников не имелось: меня никто не встречал, денег и других вещей у меня не было, не было даже перспективы получить их откуда-либо. И опытный “полутораглазый складной” это сразу узрел.

 

- Не надо списка, – заулыбался завсклад, прекрасно понимая, что все мои сданные на хранение вещи давно “ушли по борозде”: либо их забрали себе попкари, либо другие, приближенные к складу люди, либо в них одели кого-либо из освобождающихся, либо их вообще уже невозможно было найти на этом огромном кладбище тряпья и старой обуви.

 

- Тебе нужно одеться? Оденем как в лучших домах. Нешто мы не люди? Сам вижу твое положение, и всегда помогал таким как ты. Даже не сомневайся. Пошли со мной, – решительно заявил “складной”, и я почему-то сразу понял, что он не обманет, мне даже стало неловко за “предъяву квитухи”.

 

Мы прошли на склад. Везде валялись разноцветные рубашки, одеяла, свитера и пиджаки, то есть все то, что “не соответствует установленной форме одежды” и что не разрешают носить на зоне. Пыльный, спертый воздух и вид этих сваленных грудами не стиранных годами вещей навевал тошноту и тоску. Но нужно было приодеться. И желательно – поприличнее: все же праздник – как-никак “звонок”. Не каждый день такая радость случается. Потому и “прикид” нужно было бы подобрать “не хилый”.

 

“Складной” опытными уверенными движениями выхватил из разных куч барахла бордово-синий свитер, темно-зеленые брюки и плащевую светло-коричневую куртку под мой нынешний, существенно постройневший размер и убедил меня в том, что все это “как по мне сшито” и мне не только “идет”, но даже и “едет”. Узнав, что ехать мне далеко и что в реалиях я бомж, он сочувственно презентовал мне коричневую кепку: “Уже прохладно, а волосы-то у тебя еще не отросли”, – а также почти новую “вольнячую” дерматиновую сумку на молниях и байковое ярко-зеленое одеяло, также “почти новое”.

 

- Видать, не один зэк под ним копыта-то откинул, – пытался я пошутить.

 

- Да ты шо! Это ж "нулевка"! Еще даже муха на нем не еблась! – расхваливал он одеяло. – Постираешь, оно распушится и примет вид.

 

Но стирать было негде, а сушить некогда. Тут же переодевшись, я оставил в общей куче на полу свои зоновские вещи и самопально мною сшитый из мешка мой верный сидор. Вещи из сидора и свою "Личную карточку" я аккуратно переложил в подаренную сумку, еще не привыкнув к роли её владельца. Далее, узнав, где туалет, и плотно там закрывшись, я извлек из себя “торпеду с  малявами”. Опасаясь предстоящего шмона, я надорвал подкладку куртки и, вскрыв “торпеду”, растасовал все малявы по краям. Умывшись и смочив руки, я  протер на себе от пыли и грязи свой новый наряд и сумку. Тщательно осмотрев себя, я остался вполне удовлетворенным: и собою, и “полутораглазым складным”, и даже администрацией данной зоны.

 

В "контору" я вернулся в новом виде, неся на плече подаренную сумку с "молниями". Мой напарник уважительно подошел ко мне и радостно прошептал: «Обещали к концу дня кое-какие бабки достать. Тебе-то далеко ехать?» Узнав, что далеко, сказал: «А я местный: с этой области. Мне бы только на билет на автобус. Было бы лето, пешком бы пошел или на попутках добрался бы", – говорил он, улыбаясь и как бы оправдываясь.

 

- Какая разница зима или лето? – нарочито громко сказал я. – Положены нам бабки, пусть выдают. Чем ментам оставлять, лучше пропить.

 

Тут из кабинета выкрикнули мою фамилию. Я зашел.

 

- Ты там особо не шуми, – сказала мне женщина, что выдавала документы. – Я таких блатных каждый день вижу. Достанем деньги  – дадим, не достанем – пожалуйста, ждите и ночуйте в зоне. Согласен? – спросила она, прекрасно зная ответ. Она понимала, что даже если мы не получим денег, то все равно к вечеру нас здесь не будет. Слишком долго мы сидели в этой зоне, чтобы еще оставаться в ней по доброй воле.

 

- Подождите немного в коридоре, кассир в банк поехала, скоро приедет, – обнадежила нас женщина, улыбнувшись.

 

Действительно, вскоре нас вызвали в другой кабинет и выдали все, что положено: на проезд и суточные. Деньги были непривычного вида: пока сидел, их успели поменять. Новые деньги я видел впервые.

 

- А с моего "лицевого" где? – поинтересовался я судьбою тех денег, что заработал на промке более года назад и которые я берег на освобождение.

 

- Согласно приказу начальника учреждения они с вас удержаны в счет оплаты за полученные вами вещи. Фуфайку, робу, ботинки разве не получали? – уверенно-радостный взгляд кассирши вопросительно смотрел в мои озабоченные глаза.

 

Я понял, что качать права здесь "понтов не будет", и, чтобы не сорваться от такого крохоборства на вскипающие в груди выражения с "матовым оттенком", я, улыбнувшись, сказал: "Спасибо вам, что хоть эти не удержали в фонд колонии".

 

Мы вышли на улицу. Мой местный коллега, растолковал мне – на каком городском  автобусе можно доехать до автостанции, что билет можно и не брать: "Покажешь, если что, справку об освобождении и все". Сам же он собирался пойти на "точку", где собираются порожние грузовики с его "селухи". "За пузырь довезут", – пояснил он мне. Но я уже и так понял по его сверкающим "шнифтам" и частым глотательным движениям кадыка на тощей шее «про его заветную мечту».

123Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29