Добро Пожаловать

Ефим Курганов

 

Шпион Его величества

 

Историко-полицейская сага

(Окончание)

 

Эпизод  

Приехал Кутузов бить французов

 

Августа 12-го дня. Шестой час вечера.

 

Новости есть, и новости чрезвычайно интересные, но все-таки их еще не достаточно.

Известие первое: наша Таубе Адельсон каким-то образом втерлась в доверие к генерал-полицмейстеру Воейкову, и он взял ее к себе в дом старшей горничной. Так что Таубе уже съехала с Варварки и теперь пребывает в генеральском особняке. Это, конечно, редкостная удача, что и говорить!

С час назад принесли от нее записку, в коей Таубе сообщает следующее.

Генерал в ней души не чает и даже пробует приударять за старшею горничною.

Генерал представил Таубе своему новому домоправителю: это и есть тот полуразбойник-полуофицер, о котором рассказывал мне ротмистр Ривофиналли.

Зовут сего домоправителя Владислав Дубровский. Он  - дворянин, поручик в отставке, служил в 12-м уланском полку герцогства Варшавского, но манеры его все-таки несколько разбойничьи, а новые слуги, набранные генералом Воейковым, есть чистейшие разбойники, чего они и не думают скрывать.

Да, Дубровский, со всею присущею полякам галантностью и с разбойничьею наглостию, не отходит от Таубе и поминутно клянется ей в своей преданности.

Так что наша Таубе оказывается между двух огней  - привязанностию хозяина и его служащего, и это довольно-таки интересный расклад.

Конечно, Таубе Адельсон узнала немало, но остается еще множество загадок, которые необходимо решить, и я надеюсь, что это произойдет вскоре. И прежде всего надобно выяснить, какую именно роль играет отставной поручик Владислав Дубровский в воейковском доме, а роль эта пока не прочитывается мною.

Главный наш капитал  - это то впечатление, которое произвела Таубе Адельсон на генерала Воейкова и его необычного домоправителя. 

Молодец, Таубе! Вперед! Действуй! Времени-то у нас не так уж и много. Через два дня генерал-полицмейстер Воейков должен уже покинуть первопрестольную столицу.

 

Августа 12-го дня. Полночь.

 

Ужинал я в Сокольниках, у графа Ростопчина.

Кажется, его сиятельство попривык уже к поведению князя Кутузова, поведению, надо сказать, недопустимому. Бесстыдное лукавство Светлейшего достигло уже каких-то невозможных пределов. Но Ростопчин, судя по всему, смирился  -  выхода-то нет. Хотел русского главнокомандующего и получил ему. Пенять можно только на себя.

Во всяком случае, кидаясь на Светлейшего князя, Федор Васильич часто поминал сегодня и масонов, угрожающих первопрестольной. Говорил он и о том, что сенаторы войдут в сговор с Бонапартом и образуют антиалександровский парламент  - нес обычную свою чушь и нес, надо сказать, совершенно серьезно.

В общем, резкая оценка деятельности Кутузова была перемешана с обычными  завиральными идеями графа, была утоплена в его совершенно бредовых высказываниях. А как завернул насчет иностранцев, так тут хоть святых выноси!

Конечно, гости все подобострастно поддакивали (особенно старались секретари Булгаков и Ильин, а также верный полицмейстер Брокер), но это была уже чистая комедия!

Один комендант Кремля генерал Гессе сидел с непроницаемым лицом и не издавал буквально ни звука. Ясно было, что все происходящее приводило его в состояние тихого бешенства.

А графа несло все выше и выше... Ростопчин даже не мог уже острить  - так он был напуган картинами, созданными его же собственным воображением. Его сиятельство страшится, что в Москве будет паника, но первый создатедь паники он сам и есть.

"Граф, конечно, пугает жителей первопрестольной, но прежде всего он запугивает самого себя",  - тихонько шепнул мне Карамзин, постоянный ростопчинский гость в Сокольниках. Точнее и не скажешь.

Господи! В такое время, да такой губернатор! Беда и только!

 

Августа 13-го дня.  Пятый час пополудни.

 

Не было еще и девяти часов утра, как принесли записку от Таубе, в коей было сообщено следующее.

Вчера поздно вечером с Таубе разоткровенничалась  одна горничная и  под страшным секретом рассказала, что новый домоуправляющий господин Дубровский давно уже промышляет разбоем и является даже главарем целой шайки, наводящей ужас на всю Московскую губернию.

Поведала горничная и о том, что генерал несколько раз спасал своего странного приятеля от заключения и что в благодарность сей Дубровский оказывал и оказывает Воейкову различные услуги, но в чем они заключаются, она не знает.

Да, разбойничья внешность  -  это одно (вообще мало ли кто на кого похож?!), а быть главарем шайки  - это ведь совсем другое.

Я и предположить никогда не мог, что первый генерал-полицмейстер Москвы может быть связан с самыми что ни на есть настоящими разбойниками.

И еще один вывод приходится делать. Сейчас в доме Воейкова находится целая разбойничья шайка во главе со своим атаманом. Дело нешуточное! Таубе, кстати, обратила внимание, что вновь принятые лакеи называют между собою домоуправляющего не иначе, как "Дуб". Видимо, это его разбойничье прозвище.

По получении известий от Таубе, я тут же призвал к себе в кабинет полковника Тетенборна и показал ему то, что она мне прислала.

Содержимое записки в высшей степени взволновало полковника. Еще бы!

Мы договорились, что легионеры никуда не отлучаются и ждут моего сигнала. Не исключено, что им придется брать дом генерал-полицмейстера Москвы. Пожалуй, я даже уверен, что придется.

К обеду мне доставили новую записку от Таубе. События развиваются.

Оказывается, генерал Воейков заявил Таубе, что она должна вместе с ним и его семейством покинуть Москву.  Однако не успело пройти и часа после окончания этой беседы, как домоуправляющий распорядился, дабы старшая горничная готовилась к тому, что останется в доме генерала Воейкова.

Таубе кинулась и генералу и резонно сообщила ему, что не в состоянии выполнить распоряжения, которые в корне противоречат друг другу. Генерал отпустил старшую горничную и немедленно призвал к себе домоуправляющего.

Вскоре из кабинета донеслись страшные крики генерала, продолжавшиеся довольно долго и перешедшие потом в настоящий рык. Но "разговор" (если это можно назвать разговором) хозяина и домоправителя кончился совершенно ничем: стороны так и не смогли прийтии к соглашению, пока во всяком случае. 

Господин Дубровский вышел из генеральского кабинета спокойный, даже улыбающийся и тут же направился в сторону комнат, которые занимала старшая горничная.

Домоправитель имел с Таубе долгий и весьма доверительный разговор.

Он без обиняков заявил, что занимается разбойным промыслом и весьма успешно, что, в самом деле, генерал Воейков как-то выручил его, но после того Дубровский и его люди оказали генералу немало услуг.

Прежде всего Дубровский выдавал Воейкову незадачливых или провинившихся разбойников. В результате генерал-полицмейстер получал награды, что не совсем не мешало разбою в Московской губернии шириться и расти.

Какое-то время тому назад Воейков вызвал к себе Владислава Дубровского со всею его шайкою и попросил обосноваться в его доме и защищать его от французов, буде они войдут в первопрестольную.

Все дело в том, что генерал-полицмейстер решил не перевозить все  добро в калужское поместие свое, ибо оно в дороге может попортиться.  Воейков решил, что охрана разбойников надежнее всего. И вот весь штат прислуги уже отправлен и заменен на грабителей и убийц, беспрекословно подчиняющихся своему атаману.

Дело шло на лад, но все испортило появление нашей Таубе.

Оказывается, домоправитель заявил генералу, что если тот заберет с собою старшую горничную, то "Дуб" и его люди оставляют дом и уходят.

"Генерал покричит да сдастся; выхода-то у него нет",  - хитро и игриво подмигнув, сказал Дубровский Таубе и провел рукою по ее роскошным огненным кудрям.

Еще атаман разбойников сообщил, что отъезд Воейкова назначен на десять часов завтрашнего утра и добавил: "Так что будьте готовы, любезнейшая моя Таубе".

Я ответил Таубе краткой запиской, в которой было сказано, что завтра в шесть часов утра она должна ждать меня и легионеров у черного крыльца воейковского дома.

 

 Августа 13-го дня. Почти полночь.

 

У графа Ростопчина с князем Кутузовым все та же свистопляска. Вообще их отношения трагикомические, напоминающие разговор двух глухих. Но как от этого страдает наша Россия, как страдает!

Граф требует определенности, задает конкретнейшие вопросы, а в ответ получает светлейший шиш. Создается впечатление, что князь не понимает вопросов московского военного губернатора. Начисто не понимает!

Заведующий канцеляриею графа Аркадий Павлович Рунич доставил мне сегодня копии с двух писем: ростопчинское и кутузовский ответ на него. Это подлинно фарс, а не переписка!

Граф, оказывается, написал Кутузову:

"Не зная предположений Вашей Светлости насчет безопасности столицы, мне вверенной, отправил нарочного к вам, чтобы ответом вашим решиться на отправление важных предметов, здесь находящихся. Извольте мне сказать, твердое ли вы имеете намерение удержать ход неприятеля на Москву и защищать град сей? Посему и приму все меры: или, вооружа все, драться до последней минуты, или, когда вы займетесь спасением армии, я займусь спасением жителей, и со всем, что есть военного, направлюсь к вам на соединение. Ваш ответ решит меня".

Граф Ростопчин спрашивает честно, прямо, четко и совершенно определенно, что называется без обиняков, рассчитывая, видимо, на такой же ответ. Но не тут-то было.

Кутузов  просто игнорирует вопрос, он отвечает так, как будто никакого вопроса ему и не было задано вовсе: "Ваши мысли о сохранении Москвы здравы и необходимо представляются". Отвечает откровенно подло  - по-иному  и не охарактеризуешь его слова.

Получается, что главнокомандующий прикидывается несмышленышем или даже, можно сказать, идиотом, и делает он это прежде всего во вред России.  

Дешевое актерство Михайлы Ларионыча явно попахивает изменой; вольной или невольной, но все-таки изменой. Вывод довольно-таки страшный, однако его неминуемо приходится делать.

Кутузовское двуличие прямо ведет к тому, что многие ценности первопрестольной не успеют быть вывезены и достанутся неприятелю. 

 

Августа 14-го дня. Одиннадцать часов утра.

 

В шесть часов утра пышнотелая рыжекудрая красавица встречала наш отряд, бесшумно кравшийся к черному ходу большого и поместительного воейковского особняка.

Полицмейстера Вейса и квартального надзирателя Шуленберха Таубе повела в сторону апартаментов, занимаемых самим генералом.

Меня,  ротмистра Рифовиналли и группу легионеров Таубе направила в те комнатенки, где под видом лакеев ютились разбойники Дубровского.

А полковник Тетенборн, барон фон Майдель и еще семь легионеров пошли за "Дубом", к спальне, занимаемой домоправителем.

Как это ни удивительно, но все прошло чрезвычайно быстро и совершенно бесшумно.

Все спали, и никто ни в коей мере не ожидал нападения.

Разбойники во главе со своим лихим, умудренным разбоями атаманом были захвачены без единого выстрела. Они не успели оказать легионерам ни малейшего сопротивления.

Да что могли делать спящие? Спали. А легионеры крались бесшумно и до поры до времени никого не будили.

А потом уже было поздно что-либо предпринимать: все лежали на кроватях связанные и с кляпами во рту, не очень поначалу соображавшие, что же, собственно, произошло с ними этим ранним утром.

Отставной поручик Дубровский ("Дуб") пробудился быстрее своих "желудей", но все равно сопротивление было оказывать уже поздно.

 Он встретил арест спокойнее всех: в его лице не шевельнулся буквально ни один мускул.

Дубровский только тихо спросил у меня, когда я приступил к допросу: "Что? Эта рыжая сучка заложила? Ладно. Она свое получит. Не сомневайтесь, господин военный советник".

Крики если были, то исходили они от самого генерала Воейкова, который, поняв, что раскрыта его связь с шайкою разбойников, ревел как белуга, не переставая, чем разбудил, мне кажется, всю улицу.

Потом генерал понемногу пришел в себя, успокоился и стал проситься на разговор со мною. Заранее было ясно, чего же он хочет  -  хочет он, дабы до начальства не дошло, что шайка пряталась в доме генерал-полицмейстера Москвы.

Именно так все и оказалось. Воейков бросился на колени и слезно стал умолять, чтобы я не разглашал места, где произведены аресты, ибо сие означает конец всей его многолетней карьере.

Внимательно глядя в глаза генерал-полицмейстеру, я внятно сказал: "Ваше высокопревосходительство, но ведь дело тут даже и не в месте, где произведены аресты, а в том, что генерал-полицмейстер первопрестольной столицы замешан в общие дела с шайкою гнусных разбойников".

Воейков заплакал, чем совершенно выбил меня из колеи. Я опешил, ибо плачущих генералов видывать мне еще не доводилось, а потом сказал, стараясь не поддаваться очень уж чувству охватившей меня жалости:

"Ваше высокопревосходительство, история, в которую попали вы, весьма скверная. Я сочувствую вам. Говорю это совершенно искренне. Ежели приятель ваш господин Дубровский  не проболтается на допросах, я об отношениях, вас связывающих, никому ничего говорить не буду. Можете смело положиться на меня".

Генерал-полицмейстер кинулся целовать мне руку, которую я, естественно, отдернул. Видно было, что он страшно растроган.

Воейков покинул Москву, а отставной поручик Дубровский и его "орлы" были отправлены под конвоем легионеров в острог. 

Мы же, прихватив с собою прелестную Таубе Адельсон, поехали к себе на Варварку  -  завтракать.

 

Приписка на полях, которая была сделана позднее:

 

1-го сентября 12-го года двери острога по указанию графа Ростопчина были отворены, и Владислав Дубровский со всею своею шайкою оказался на свободе, коею они соответствующим образом и воспользовались.

Я не мог даже предположить, что встречусь с "Дубом" в охваченной пожарами Москве.

 

                                                  Яков де Санглен, директор Высшей воинской полиции.

Февраля 12-го дня 1813-го года,

Санкт-Петербург.

 

Каждый из нас находился в отличнейшем расположении духа, я в том числе.

Завтрак на Варварке прошел чрезвычайно весело и бодро. Все-таки была схвачена целая шайка разбойников, и опаснейших, и схвачена без единой потери для нас, что казалось даже немыслимым. Такого исхода я, собственно, и предположить не мог, даже в самых смелых своих мечтах.

Правда, главарь разбойников оказался в связи с генерал-полицмейстером, и это поистине ужасный факт, но об этом, кажется, мы особенно сразу не задумались тогда. Нас, конечно же, пьянила победа.

Кстати, ротмистр Ривофиналли, упорно и неутомимо собирающий разного рода слухи о московских происшествиях, рассказал нам следующее.

Оказывается, шайка "Дуба" и его "желудей" уже с год как наводит ужас на всю губернию, но их считали совершенно неуловимыми. Полиция с ног сбилась, однако толку никакого не было. Так что сегодня, и в самом деле, нам выпала редкостная удача.

По окончании завтрака я пошел к себе, стал смотреть с коллежским секретарем де Валуа корреспонденцию, а когда де Валуа ушел, принялся перечитывать "Разбойников" Шиллера.

Когда мне необходимо принять какое-нибудь важное решение или что-то важное  уяснить, я всегда принимаюсь за "Разбойников".

 

Августа 14-го дня. Одиннадцатый час ночи.

 

После обеда я съездил в острог (со мною был, естественно, и коллежский секретарь де Валуа)  -  решил в спокойной обстановке допросить отставного поручика Дубровского и его сообщников.

Любопытно, что сей Дубровский вдруг полностью отперся от знакомства своего с генерал-полицмейстером Воейковым.  Он даже нагло заявил, что шайка его была захвачена в момент нападения своего на дом генерал-полицмейстера.

Когда я стал допрашивать "желудей", они стали твердить то же самое. Ну, что ты тут будешь делать.

Картина разъяснилась, когда я вернулся к себе, на Варварку.

Таубе Адельсон, оказывается, успела заметить, что, когда арестованных рассаживали по каретам, генерал-полицмейстер Воейков подошел к Дубровскому и в суматохе сунул ему весьма внушительную пачку сторублевых ассигнаций.

Да, это полностью объясняет поведение Дубровского и его шайки во время допросов, проведенных мною в остроге..

Ужинал я у графа Ростопчина, в Сокольниках. Со мною был приглашен и полковник Тетенборн.

Федор Васильич, завидя нас двоих, тут же кинулся к нам навстречу, стал весьма бурно жать нам руки, поздравляя с тем, что воинская полиция и германо-российский легион сумели спасти  дом генерал-полицмейстера Воейкова от нападения шайки опаснейших разбойников. Граф пообещал мне, что самолично напишет о сем случае самому Государю.

За Ростопчиным подбежал гражданский губернатор Обресков и тоже стал поздравлять меня.

Вслед за гражданским губернатором бросился в нашу сторону Адам Фомич Брокер, третий полицмейстер, подлая, рабья душа, и стал изображать восторг и непритворное восхищение  в связи со спасением жизни и имущества генерал-полицмейстера Воейкова.

Я улыбнулся всем этим лукавым людишкам, сгрудившимся вокруг меня, и спокойно, сдержанно стал принимать поздравления от них.

Сам же в это время я думал: "А хорошо бы и самого Воейкова, спасенного мною, тоже засадить в острог, к Дубровскому". Но не будет этого. Никогда не будет.

Нет у нас дороги, ведущей из генеральского особняка в острог. Не проложили пока ее. Если уж очень громкий скандал выйдет, отправят в почетную отставку с роскошным пенсионом. Но в острог   -   ни-ни-ни. Об этом даже и заикнуться никто не посмеет. Вот так-то!

Но вскоре все забыли о генерал-полицмейстере Воейкове. Ростопчин вспомнил о князе Кутузове и стал неутомимо чехвостить его.

Его сиятельство нападал на Светлейшего совершенно по делу  -  именно так, но только выходило это у графа слишком уж грубо и беспардонно и как-то, пожалуй, очень уж глупо, досадно глупо. Ужасно обидно!

Самое приличное высказывание о Михайле Ларионыче Кутузове Федора Васильича Ростопчина было такое: "князь на своих портретах всегда похож на плута и никогда на спасителя". Мне кажется, что это даже и не смешно, хотя гости старательнейшим образом аплодировали. Вообще ростопчинские bon mots, надо сказать, надоели мне за последнее время ужасно.

Но потом Ростопчин вошел в раж и даже уже и не каламбурил, а просто клокотал от ярости, изрыгал проклятия и ревел как ураган. Он был страшен.

 Видеть и слышать это было весьма неприятно и чрезвычайно прискорбно.

Тут даже правота московского военного губернатора и явная неправота князя Кутузова во многом переставали ощущаться (мною во всяком случае), ибо граф выглядел то ли как взбесившийся самодур, то ли как настоящий помешанный. Невольно приходило на ум: "А можно ли такому человеку доверять?"

 

Августа 15-го дня. Четыре часа пополудни.

 

Перед завтраком я и полковник Тетенборн изучали последнее послание барона фон Штейна, в коем среди прочего содержался план реоганизации германо-российского легиона.

Потом меня вызвал к себе граф Ростопчин. И сразу же после завтрака я поехал на Лубянку, 14.

Граф был спокоен и грустен.

Федор Васильич взял меня за руку, усадил на канапе и сказал (мне показалось, что голос его дрожит):

"Яков Иваныч! Довожу до вашего сведения. Кутузов молчит по-прежнему. Мерзавец да и только! Мерзавец и предатель! Нет, он мне пишет, пишет регулярно, но только в его депешах смысла нет, а только одни обещания, только весьма туманные. Посему я отдал распоряжение о начале подготовки  к вывозу важнейших казенных ведомств (прежде всего комиссариатского департамента и казначейства), но только сделал оговорку, что вывоз имущества следует начать после особого распоряжения. Когда-нибудь же Светлейший сформулирует свою волю! И, ежели Москву все-таки оставляем, надо будет быстро провернуть эвакуацию. А ежели  деремся, то ничего с места не трогаем". 

Еще граф Ростопчин признался, что не понимает Кутузова, хоть и знает его много лет.

Светлейший, оказывается, приказал калужскому губернатору оправить все хранящиеся в его крае ценности в первопрестольную столицу. Это значит, что главнокомандующий считает, что в Москве надежней, чем в Калуге, что он собирается оборонять Москву.

Однако множество других деталей указывает, что Кутузов сдаст Москву. Как примирить все это? Как же все это совместить? Не представляю. Кажется, ординарец командующего князь Голицын совершенно прав: светлейший сам не ведает, что творит!

Как бы то ни было, граф Ростопчин находится в безвыходном положении, а с ним и несчастная наша Москва!

И еще одна глупость, странная для военного человека!

Кутузов требует от графа Ростопчина скорейшей присылки пополнения. Но даже ежели дружины московские немедленно выйдут сейчас из Москвы, они не придут к войскам ранее последних чисел августа. И Кутузов не может этого не знать.

Что же получается?

Главнокомандующий, умудренный опытом полководец, требует от Ростопчина совершенно бессмысленных усилий.

В общем, у нас творятся какие-то непередаваемые гнусности! Ужас!

Я отказываюсь понимать происходящее. Я не вижу смысла в действиях Кутузова.

Михайла Ларионыч приказывает исполнять то, от чего толку заведомо не будет, и этого ведь князь не может не понимать.

Зачем это делается?!  За  -  чем?!

Бедный Ростопчин! Но главное  - бедная Россия!

Ежели Кутузов делает это токмо для того, чтобы наказать презираемого им Ростопчина, то не слишком ли велика плата?! В результате ведь мы можем потерять арсенал, можем потерять кремлевские сокровища и еще многое другое.

Нет, я не в силах постичь нынешних событий.

Да, граф Ростопчин рассказал мне, что грабежи в наших войсках отнюдь не утихают, а скорее наоборот, возрастают.

Вот  доподлинные слова Федора Васильича: "Управление подводами совсем расстроено, повсюду страх жителей деревенских и беспорядки в армии. Позади её казаки, раненые и проводники грабят по деревням".

 Граф также поведал мне, что пробовал жаловаться министру полиции Балашову.

Александр Дмитрич ответил Ростопчину так: "Вы же хотели Кутузова, так теперь терпите. Русский полководец не станет расстреливать своих солдат, даже если они мародерничают".

Сказано, конечно, с весьма сильным и некрасивым злорадством. Но, хотя Балашов и в самом деле голосовал за Кутузова, более всего за Светлейшего ратовал, действительно, сам Ростопчин.

И все-таки Михайла Ларионыч ведет себя недопустимо; я уверен, что он позорит свой титул Светлейшего князя.

После разговора с графом я поехал обедать к Петру Степанычу Валуеву, заведующему Кремлевскою экспедициею.

Были там еще комендант Кремля генерал Гессе, начальник Арсенала полковник Курдюмов, губернский предводитель обжора Арсеньев и лгун князь Цицианов. Последний рассказывал надоевшую всем историю о своей шубе, которая легка как пух и может быть завернута в носовой платок.

По словам Валуева, царские сокровища, конечно, вывозятся, но уже очевидно, что подвод явно не хватает.

Петр Степаныч просто дрожит, что какие-то из наших святынь могут достаться Бонапарту.

Однако, оказывается, граф Ростопчин не дозволяет пока вывозить помногу и сразу, дабы в первопрестольной столице нашей не создавалось паники.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29