Добро Пожаловать

Зоя Богуславская

 

Время Любимова и Высоцкий  

 

Он тяготел к зеркалам. Думаю, отражения сверху, сбоку, желание взглянуть на себя со стороны были творческой сущностью Юрия Любимова. На изрядно поднадоевший вопрос: почему "вахтанговский премьер, признанный герой-любовник и просто герой" (Ромео, Олег Кошевой, Бенедикт, Сирано, Треплев) "прерывает в 1964 году успешную актерскую карьеру", отвечал: "Я всегда во всех ролях как бы видел себя со стороны. Мне необходимо было все пространство сцены". Позже, в Милане, завершая постановку оперы Луиджи Нонно "Под яростным солнцем любви", он признается: "Я чувствовал раздвоение, как будто репетировал совсем другой человек. И за этим человеком я следил со стороны". Он был "со стороны", когда идея спектакля не была выношена им самим, часто был посторонним в трактовке прежних вахтанговских спектаклей.

 

Реальное зеркало появляется у Любимова в постановке "Берегите ваши лица" на стихи А.Вознесенского. Программная работа режиссера (зеркало было метафорой главной тезы) запрещается сразу же после премьеры, с клеймом "обжалованию не подлежит".  Парадоксально, но все спектакли, отвергнутые инстанциями до этого и после, вернулись на сцену Таганки. Изуродованные, с купюрами, подтасованным названием ("История Кузькина...", "Павшие и живые", "Высоцкий") - но спектакль "Берегите ваши лица" не увидел больше никто.

     

Трудно забыть ту зловещую тишину на премьере, воцарившуюся в зале после "Охоты на волков" Владимира Высоцкого (единственный вставной фрагмент спектакля), шквал аплодисментов, долго не отпускающего его зала и сразу же острый холодок предощущения беды. "Я из повиновения вышел - за флажки, - жажда жизни сильней! Только сзади я радостно слышал удивленные крики людей" - это звучало как призыв к действию.

 

Ссылались на присутствие важных иностранцев, которые стали свидетелями ужасной крамолы. Но публика была не дура, все понимали, что суть запрета в другом.

 

Растянутое вдоль сцены зеркало, в котором отражались лица зрителей, над ним нотные линейки, где темными каплями сползали актеры, певшие о потере собственных лиц, о загнанном в тупик искусстве ("Как школьница после аборта, пустой и притихший весь, люблю тоскою аортовую свою нерожденную вещь", "убил я поэму, убил не родивши, к Харонам хороним поэмы...") - о чем уж тут было толковать?! Речь шла о фарисействе, лжи, двуличии общества и, увы, о нас, породивших это время.

 

Сейчас, перебирая фотографии тех лет, вижу актеров, занятых в спектакле: В.Высоцкого, В.Золотухина, В.Смехова, Н.Бортника, З.Славину и других, но никто уже не восстановит сегодня восторга публики, поверившей в победу свободной мысли, в торжество праздника на сцене - красочного, озорного, насыщенного головокружительным ритмом.

 

Спектакли хозяина Таганки - одной из самых ярких персон постсталинского авангарда - вобрали в себя многое из его прошлого: опыт войны, очевидцем которой он стал, картины гибели сотен людей, умиравших на его глазах, хаос разгромленной и опустошенной Москвы (ноябрь 1941 г.). В них трагической нотой звучит тема репрессий, унесших членов его семьи, многих его друзей и единомышленников. Было в его биографии нечто, отличавшее от коллег-интеллигентов.

 

Мы поеживались, когда Любимов, бравируя ("я ничего не скрываю"), поминал работу в ансамбле НКВД, со смехом рассказывая, как Рубен Симонов принял его за человека, "имеющего руку в органах", и просил познакомить с министром внутренних дел. Ансамбль НКВД жил в двух ипостасях: парадной (его концерты посещали Сталин и Берия) и относительно вольной, что пряталась под крышей официоза. Ю.П. был вовлечен и в ту и в другую. Известно, что для ансамбля Любимов писал сомнительные скетчи, репризы. Выступал он также в роли конферансье.

 

Этот конферансье не умер в нем и по сей день. Юрий Петрович остался человеком с той же мгновенной реакцией на дерзость, на оскорбление, на любой промах собеседника. И часто, увы, необходимость остро ответить, отреагировать - сильнее логики. А впоследствии в полемике брошенные слова могли вовсе быть им забыты. Послушаем-ка, что он порой говорил: “Система Станиславского - это для убогих, она только вредна...”, “Никаких других учителей, кроме Пушкина и Гоголя, у меня нет...”, “Сейчас нашествие тараканов на Москву, страну нашу узнаёшь по запаху". Или: "Я с удовольствием перечитал постановления партии и правительства о журналах "Звезда" и "Ленинград"..., “Иногда по заказу получается лучше, чем по зову партии и сердца" и т.д. и т.п. А через пару дней с той же убежденностью ряд почитаемых могли продолжить Мейерхольд, Вахтангов, Питер Штайн, Стреллер, Брук, Мнушкина, Сузуки и Харисон, П.Фоменко, А.Васильев. Но, что характерно, гневные проклятия, словесные перепалки с партийными деятелями, чиновниками и цензорами не становились камертоном его спектаклей. Они существовали как бы в другом измерении. Мы не знаем, о скольких фразах он пожалел, когда спектакль закрывали. Когда, казалось, он уже обманул бдительность собеседника, уведя разговор на узкую тропку, спрятав главный смысл. Но вдруг - дьявольская искра в глазах и на последней финишной соскакивает это непочтительно-резкое словцо, и вот уже вся дипломатия полетела в тартарары.

 

Не помню, чтобы он, распинаемый или празднующий победу, терял форму. Любимов всегда (даже в джинсах и куртке) был элегантен, начисто лишен бытовой суеты, любопытства к сплетням и пересудам.

     

Любимова вижу в разное время, в самых разных "ролях". На репетициях, в гневе, сарказме, ликовании, на показах актерам; в роли гостеприимного хозяина у себя дома с обильным угощением, с нескончаемыми пародийными рассказами: «Гришин выкручивал руки, а ему заявил… Демичев перекрыл все, а я предложил закрыть театр…». Обедал он и у нас на Котельнической в пролете между дневными репетициями и вечерним спектаклем (благо высотка рядом с театром), либо когда отмечались какие-то даты. В памяти возникают сценки яркой совместности и разрыва (тяжелого для обоих) с Людмилой Целиковской, начало и развитие его сумасшедшего романа и женитьба на Кате, свободолюбивой смуглянке, залетевшей из Венгрии. Впоследствии, приходя в театр, я бывала свидетелем его мучительно тяжелых отношений с Высоцким. Но пока Любимов еще «главный генерал» на свадьбе Володи с Мариной Влади (январь 1970-го), в снятой ими однокомнатной квартирке на Фрунзенской - всего несколько друзей, пироги, жареная утка, заливное – меню признанных кулинаров Лили и Саши Митты. Андрей Вознесенский откупоривает принесенную бутылку столетнего разлива, Зураб Церетели щедро одаривает новобрачных, приглашая – у него в Тбилиси они и проведут свой медовый месяц). Притихший, немного растерянный Юрий Петрович (куда заведет его главного артиста этот судьбоносный шаг?) пьет за молодоженов, желает им счастья на скрещении неведомых франко-русских дорог. И все же есть в этом веселье нечто нарочитое или недосказанное, словно все стараются обойти тему неминуемого скорого отъезда Марины Влади.

 

Привязанность Любимова к Высоцкому была глубокой, чистой, но вовсе не всепрощающей. Многие артисты помнят жесткую требовательность постановщика, которая доводила актера до исступления. Однажды, не выдержав, Гамлет швырнул в учителя свою рапиру, а прибежав домой, выл от боли, проклиная учителя. Во время подобных всплесков сам Ю.П. сохранял удивительное спокойствие. Он пережидал “истерику” и продолжал репетицию, словно ничего не случилось. Рассказы о скандалах между ними не выносились за пределы Таганки, актеры прятали изнанку, свой театральный быт от посторонних глаз. Репетиции “Гамлета” становились все ярче, суля истинный успех. И успех стал общепризнанным. Публика ломилась на Высоцкого-Гамлета, ее потрясала кричащая правда его исповеди (на разрыв аорты), слова о вывихнутом веке совпадали с ощущением зала. Символика движущегося занавеса, основного элемента образного решения, придуманного Д.Боровским, была ключевой в прочтении "Гамлета" как пьесы о предательстве, несовместимости яркой личности с реалиями жизни. Когда Гамлет, корчась, произносил слова об избавлении бренного тела от невыносимых мук души, в исполнении Высоцкого это было нечто большее, чем мастерски воплощенный текст, здесь была высокая степень слияния личной боли актера и персонажа. Критика опасалась углубляться в эту тему, анатомия внутренней жизни Высоцкого казалась кощунством.

 

"Это был для меня близкий, дорогой человек", - скажет Юрий Петрович несколько лет спустя после смерти Володи. Но вряд ли кто-то сумеет определить, в чем именно состоял тот особый магнетизм, который притягивал этих двух столь непохожих художников друг к другу. Эти отношения принадлежат новейшей театральной истории.

 

В последние годы  они складывались особенно сложно.

 

Когда имя Высоцкого стало культовым, далеко перехлестнув рамки внутритеатральной жизни, Любимов, несомненно, радовался успехам артиста, но, кажется, не был подготовлен к его оглушительной славе. Чуть иронизируя, блестя глазами, он вдохновенно рассказывал, как встречали театр на гастролях в Набережных Челнах, как из распахнутых окон на полную громкость звучали песни Высоцкого, подобно фанфарам победителю, вступающему в город. Конечно же, Ю.П. гордился этим так быстро набравшим скорость небывалым успехом поэта-барда с сильным привкусом бунта, но как было вписать явление Высоцкого в повседневные отношения постановщика спектакля и актера, на котором держится репертуар? Любимов терпел, но ему все труднее становилось мириться с непредсказуемыми отлучками Володи.

     

Все чаще коллектив оповещался о решении "окончательно уволить" Высоцкого. За нарушение дисциплины, невозможно было прощать невпопад сказанные или забытые слова роли, бесконечные опоздания на репетиции и спектакли, когда за пять минут до открытия занавеса в театре не знали, появится Высоцкий или нет. И все же полного разрыва не происходило. Вывешивались обещанные приказы об увольнении, после которых наступала томительная пауза, потом Высоцкий возвращался в театр. Всегда по одному сценарию. Происходило мучительное объяснение, Володя заверял Ю.П., что "это никогда не повторится", что он "окончательно вылечится", Ю.П. верил (или делал вид, что верит). Отношения восстанавливались.

 

Думаю, конечно, Любимов сознавал силу поэтических текстов Высоцкого, оглушительно скорректировавших самосознание поколения, но вряд ли он очень интересовался его повседневной жизнью. Думаю, что и в окружении Володи (вопреки рассказам) не было человека, который знал бы, с кем он проводил время в течение дня. Володя бывал в десятках мест, перемещаясь по Москве и за ее пределами, мог закончить день в незнакомой компании глубокой ночью, а мог быть брошен в глубоком одиночестве. Известен рассказ Золотухина о том, как Высоцкий написал свою знаменитую "Баньку". Опустошенный, без сил, он ночью присел на край постели и на первом попавшемся листке записал стучавший в его голове текст.

 

Несколько эпизодов из его жизни, которые довелось наблюдать мне.

 

Володя Высоцкий, бывал у нас дома часто, в пору репетиций "Антимиров" и "Берегите ваши лица", не раз пел и читал только что сочиненное, чтобы услышать мнение Андрея. Тринадцатилетний сын Леонид записывал все новые песни на наш хлипкий магнитофон. Впоследствии записи кто-то «заиграл», и все мои попытки обнаружить их для взыскующих сотрудников музея Высоцкого пока потерпели неудачу.

     

Леонид успешно брел… не отличался примерным поведением. Каждую неделю дневник был испещрен замечаниями и в четверти он получал в лучшем случае четверку по поведению. Порой срывал занятия, уводя полкласса в свои авантюрные походы. Мы были в отчаянии.

 

- Если бы наш директор увидел в школе Высоцкого... - с некой иронией проронил сын. - Мне все грехи отпустили бы.

 

На другой день уже к нам явилась делегация «активистов» с просьбой, я позвонила

Володе. «Понимаю, что тебе это абсолютно не с руки, но выручи меня. Выступи в  Ленькиной школе».

 

И я рассказала ему о случившемся.

 

«Нет проблем, – сразу же согласился Володя. - Впрочем, гитара... Мою куда-то увели».

 

Вечер в 444 школе был назначен на субботу, весть о возможном появлении Высоцкого разнеслась по округе, дирекцию атаковали уже дня за три. Почему-то мне стало неловко просить Володю петь весь вечер, и я пригласила еще Михаила Анчарова, в то время уже знаменитого прозаика (его роман только что был напечатан в "Новом мире"), но выступавшего и со своими песнями.

 

Где достать гитару? Это была нешуточная проблема. В магазине тогда гитарами не торговали, обзвонили многих. Безуспешно. Володя предложил позвонить Зурабу Церетели. Зураб мог все. «Достанем лучшую гитару, - не колеблясь, заявил Зураб. - Какая проблема?»

 

 

 

В назначенный час Высоцкий заехал за мной, и мы помчались в школу на Первомайскую. Я рассматривала вблизи спокойное, задумчивое лицо человека, которого знала вся страна. Ничего - от привычных стереотипов экранных кумиров тех лет.

 

Сильные, округлые плечи, мускулистая шея и узкие, влезавшие в фирменные джинсы, бедра, он был низковат, ниже тех, кто обычно его сопровождал или играл с ним на сцене. Когда он был спокоен, в улыбке было что-то отрешенное, доброе, разящее наповал. Когда же он пел, шея напрягалась, вздувались жилы, лицо искажалось болью, казалось, он на грани нервного срыва. Но Высоцкий умел мгновенно преображаться, перестраиваться, и, легко овладевая собой, он переходил от “Волков”, “SOS”, “Чуть помедленнее кони” к песням приблатненным, стилизациям -  “Ну что ты дружишь с этой Нинкою, она же спит со всей Ордынкою”. Иронизируя над кем-то, прищуривал глаза, губы кривились в ухмылке, приоткрывая чуть сдвинутые передние зубы. Несомненно, в нем была заложена пружина, мгновенно распрямляющаяся и сжимающаяся, в считанные мгновения им овладевали столь сильные эмоции, которые нормальный человек выдержать бы не мог. Но сейчас, в машине, он был таким же, как всегда, доступным, тихим, его голос, сводивший с ума “хрипотцой”, звучал обыденно. Замечу, кстати, что в жизни речь Высоцкого была начисто лишена ненормативной лексики и сильных выражений. А уж с дамами он и вовсе вел себя галантно, порой грубовато-джентельменски.

 

Михаил Анчаров прибыл чуть позже, вечер начался.

 

Это был один из самых фантастических концертов Володи, после каждой песни продолжать было невозможно, зал захлебывался аплодисментами и криками, Володя был явно в ударе. После концерта, когда все стихло, никто не стал расходиться. Лицо директора сияло. «Все обойдется», - прошептал мне главный зачинщик вечера, мы - ликовали.

 

Когда уселись в машину, Володя сказал: «Знаешь, я тут обещал подъехать еще в один дом». «Ничего себе!» - подумала. Казалось, от усталости он свалится на пороге своего дома.  «Там праздник, будут ждать... Может, оставишь мне гитару? Зурабу завезем завтра».

 

Конечно, эту гитару больше никто не увидел. На утро, отчаянно хрипя, Володя бессвязно поведал по телефону историю о том, как всю ночь пришлось передвигаться из дома в дом, где оставил гитару, совсем не помнит. «Понимаю, гитара не простая, стоит баснословную цену… Думаю, достанем другую», - уныло заверил в конце.

 

«Чтоб это была последняя трагедия в нашей жизни, - расхохотался Зураб, узнав о происшедшем. - Считай, мы подарили гитару Высоцкому».

 

Был и другой случай, когда Высоцкий выручил меня.

 

После известной сцены в Кремле 8 марта 1963 года, когда Н.С.Хрущев орал на художников, а потом сгонял с трибуны Вознесенского ("Вон, г-н Вознесенский, из Советского Союза, паспорт вам выпишет Шелепин"), мы бедствовали довольно долго. Книги Андрея были изъяты из библиотек, новые стихи не печатались! Деньги давно иссякли. Но мы по молодости не слишком унывали: "Наплевать, обойдется ". В ту пору многие тайно помогали нам.

 

Как-то без особого повода звонит Высоцкий: "Давай встретимся". Он пришел в плотно пригнанной кожаной куртке на молниях, отложной воротник светло-голубой рубахи был ослепительно отглажен, как всегда, он куда-то спешит. Присев на минутку, сетует на очередное изъятие его из уже отснятого фильма, затем вдруг спросил: «Почему вы должны терпеть? Кому вы что-то доказываете?» - «А что прикажешь делать?» Он вскакивает, бегает по комнате: «Мне стоит только намекнуть в моей компании, и Андрею предложат десятки выступлений. Уговори ты его, пусть выступит». - Я молчу. – «Чего вы ждете? Лучше, что ли, будет?»

 

Сам Высоцкий давно бы пропал, если бы не эти "левые" концерты, устраиваемые почитателями. Собирались все больше на квартирах, скидывались на “билеты” и платили за выступление. Иногда "гонорары" были высокие, у кого-то из  "вспоминальщиков" я прочитала, что у Высоцкого были самые высокие гонорары в Москве. Не думаю, утверждать ничего доподлинно не могу, но знаю твердо - большинство выступлений Володи были бесплатными. Сколько раз он пел до потери голоса просто так, уступая настойчивым просьбам. Он дарил себя щедро, на износ. Таким он бывал с актерами, с близкими и друзьями. О его бескорыстных подарках могут вспомнить десятки людей. Чего стоит эпизод, когда на первый свой гонорар в Берлине, где ему хорошо заплатили, одарил Андрея дубленкой.

 

Сраженная порывом Володи: «Ничего не ждем, - говорю, - но пока наше положение еще терпимо». Затем оглядываю комнату: «Может, что-нибудь толкнуть? Книгу, рисунок, к примеру...».

 

В нашей квартире (при полной бессистемности хранения) было множество редких книг, рисунков и картин, подаренных в разное время авторами, художниками...

«Это идея... - кивает Высоцкий. - Посоветуюсь с  Шемякиным, он в таких делах большой знаток. Думаю, что книги по искусству, в особенности те, что издавались за кордоном, можно загнать недешево. Что у вас особо ценное?» Затаив дыхание от предчувствия расставания, называю несколько книг. «Есть еще Библия, иллюстрированная Сальвадором Дали (как такое слетело с языка!). - Это вообще бесценная книга». - «Я тебе перезвоню».

 

Через день Володя радостно сообщил, что Шемякин подтвердил, что дадут хорошую цену, можно забрать книгу немедленно. Названная сумма была для нас огромной, я прикинула с радостью, что два-три месяца проживем безбедно. Мне в голову не пришло проконсультироваться у специалиста. Я соотносила предложенные деньги только с нашими «доходами»... Но и по сей день помню визит к нам Высоцкого, искавшего выход из положения, помочь в то трудное время, когда многие, завидев Андрея, переходили на другую сторону дороги.

 

А вот две  последние самолетные встречи.

 

Мы возвращались из Адлера после отпуска, когда неожиданно в салоне лайнера объявился Высоцкий. Рубаха навыпуск, на плечах накинуто что-то типа шарфа, в руках дорожная сумка на молниях с еще не оторванными этикетками. Не было фирменной куртки с лейблами, которую он не снимал - подарок Марины.  После их женитьбы Высоцкий начал одеваться в дорогие, со вкусом подобранные вещи. Он льнул к молодежной моде: черное, коричневое, много молний, ремни. Перехватив мой взгляд, хохочет: «Обокрали до нитки, вот, осталось то, что было на мне». – «Где?» - «В гостинице. Спешил на съемку, вещи в номере развесил, чтобы проветривались. Вернулся - все подчистую вымели». – «Ничего себе! Ключи к замку подобрали?» - «Оставил окно распахнутым. Так влезли на пихту и, представляете, через окно крючком все отловили». – «Обидно, брат, досадно...»,  – «Сама куртка еще полбеды. - Губы и глаза сжимаются в щелочку. – Но в ней - весь набор ключей: от квартиры, машины. Как домой попасть. Мерседес бросил в аэропорту, чтобы поскорее добраться на репетицию. Там двери на такой сложной секретке, что ни один слесарь не отомкнет, но я нашел выход».

 

Он был одним из первых, кто лихо водил мерседес, и вся гаишная братва отдавала ему честь. Тогда дорогая машина была не столько знаком благосостояния, сколько характеристикой. Даже лихость, пижонство, отступали перед дикой радостью - прокатить своих таганских из театра, а еще показать Марине, что он вроде бы не хуже Алена Делона  или Бельмондо чувствует себя в подобной ситуации. «Какой выход?» - спросил Вознесенский. – «В аэропорту ждут "ребята", эти любой сейф вскроют».

 

Когда мы входили в зал прилета, к Володе шагнули два скуластых широкоплечих детины, которые резко отличались от потока обычных пассажиров.

 

Вторая встреча в самолете была куда более трагичной.

 

Шесть лет я была «невыездной». Так случилось, что за рубеж меня впервые выпустили в Канаду через Париж после подписи в защиту Синявского, Даниэля по настоянию их посла. Там меня должны были встречать переводчики и издатели моей книги (Люси Каталя, Ирен Сокологорская) с транзитной трехдневной визой. Перед вылетом, пройдя таможню в Шереметьево, я увидела Володю. Лицо серо-бледное, в капельках испарины: «Как хорошо, что тебя встретил». – «Что с тобой? - спросила. - Ты болен?» – «Обойдется, - отмахнулся он. - Хорошо, что летим вместе.  Пойдем со мной, у меня первый класс. На этом перегоне меня знают все летчики, посидим, поговорим».

 

В абсолютно пустом салоне первого класса мгновенно появился завтрак, выпивка. «Ешь, не стесняйся, - сказал, вытирая лоб платком. - Не смотри на меня, я ничего не могу. Меня выворачивает».

 

С каждой минутой ему становилось все хуже. Не подозревая, что это связано с наркотиками, я пыталась хоть как-то помочь ему, остановить мучения. Он корчился от боли, у него явно была высокая температура, казалось, вот-вот потеряет сознание.  Это не было похоже на тяжелое похмелье, осложненное простудой, я молилась, чтобы мы долетели, в аэропорту "Орли" он уверил, его встретит Марина, все устроит.  «У меня с собой потрясающее лекарство "Байер-аспирин". Не пробовал?» - «А что это?» - «Жаропонижающее».

 

Он выпил стакан отшипевшей жидкости, ему вроде стало лучше. «Я так любил перелеты, - заметил. - На одном месте не сиделось, все хотелось влезть в другую жизнь (Вспомним ответ Высоцкого на вопрос корреспондента: "Какое самое заветное желание?" - "Чтобы везде пускали"). А вот сейчас - сама видишь, - он развел руками. - Надо что-то решать, но поздно. Устал от перелетов, людей. Почти каждый день вот так скручивает... Какая уж это жизнь». Он вдруг широко улыбнулся, видимо, боль отступила.  «А, в общем-то, ничего не сравнимо с жизнью, особенно когда ты живешь на разрыв, ни от чего не отказываясь».  – «Ты же знаешь, все образуется», - повторила его слова. – «Нет. Ничего не образуется, - он слабо махнул рукой, - все запуталось. Чтобы выйти из этого штопора, надо здоровье. Если б я только мог работать в полную силу, – театр, личное - все встало бы на место. Но вот эти приступы...» Он замолк. Казалось, задремал, бледный, со свистящим дыханием, со слипшимися от пота волосами. Когда прилетели в Париж, моих встречающих не оказалось, транзитной визы на выход в город тоже. Я пыталась что-то крикнуть через барьер Марине, кажется, чтоб позвонили в издательство “Галлимар”, где перевели мою повесть, но на меня уже никто не обращал внимания. Опершись на Марину, еле передвигая ноги, Володя прошел паспортный контроль, и через минуту они скрылись из моего поля зрения. Обиды не было. Высоцкий тяжело болен, не до моих проблем.

 

В Москве при первой же встрече Высоцкий поинтересовался, как обошлось с визой и добавил, извиняясь: «Понимаешь, Марина срочно должна была сделать мне укол». Конечно, я не знала, о каком уколе шла речь, как и не ведала того, что на протяжении всего полета его "ломало", он пересиливал боль, пытаясь владеть собой в моем присутствии. Выражение лица и эту зависимость от болезни одного из самых внутренне свободных художников, не страшившихся ничего, - уже не выбросить из памяти.

 

Мы встретились с ним в последний раз за несколько дней до его смерти. Я приехала в театр с приятелем, чтобы взять для него билеты на "Гамлета": 27-го июля шел последний спектакль в том сезоне. Володя выскочил из театра со служебного входа, как всегда торопясь, не оглядываясь по сторонам, и наткнулся на меня: «Сама будешь смотреть? – Отвел меня в сторону. - Или для кого-то?». - «Нет, я для знакомых». – «Сможешь, приходи тоже, - сказал он как-то странно значительно. – Кто знает, сколько мне еще осталось играть?»

 

На той же неделе он собирался уезжать, спешил, у него были расписаны все дни. Увидеть "Гамлета" уже не пришлось никому… За два дня до спектакля – 25-го Владимира Высоцкого не стало.

 

1Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29