Добро Пожаловать

Ефим Курганов

 

Шпион Его величества  

(историко-полицейская сага)

 

Эпизод 

           

Приехал Кутузов бить французов  

 

(Из тайного дневника директора Высшей Воинской полиции  Якова де Санглена)

 

От публикаторов    

 

В великой эпопее Льва Толстого «Война и мир» московский военный губернатор граф Ф.В.Ростопчин изображен резко иронически, как аристократ, глупо заигрывавший со своим народом, а на самом деле панически боявшийся его. Но вот что при этом следует помнить: шаржированно, с сильной дозой утрировки, подавая Ростопчина, Толстой поднимал Кутузова, усиленно идеализировал его, преподносил как аристократа, как народного полководца, в котором общее превалирует над частным.

 

Толстой открыто противопоставляет Кутузова и Ростопчина.

 

Изобразив знаменитый совет в Филях, после которого решилась судьба Москвы, и правильное поведение  на нем Кутузова, писатель переходит к описанию неправильного поведения Ростопчина, описанию, выдержанному в резко негативных тонах. Толстой не скрывает при этом, что Ростопчин для него есть своего рода анти-Кутузов: «В противоположность Кутузову, в то же время, в событии еще более важнейшем, чем отступление армии без боя, в оставлении Москвы и сожжении ее, Растопчин, представляющийся нам руководителем этого события, действовал совершенно иначе»[1].

 

Реальный Ростопчин обижался на Кутузова за то, что главнокомандующий сначала туманно, а затем еще и ложно информировал его о своих планах, и в результате губернатор не знал, заниматься ему эвакуацией из Москвы военных и казенных ведомств или же готовиться к обороне. Это незнание имело весьма печальные последствия.

 

Не в силах игнорировать эти факты, Толстой вкладывает в уста Ростопчина слова, обращенные к Кутузову: «Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы!»[2].

 

Но сам Толстой от себя заявляет, что Ростопчин - обманщик, что он хочет только свалить вину на Кутузова, тогда как сам во всем виноват: «Ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или по крайней мере вероятно,  –  ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется»[3].

 

Но как губернатор мог объявить, что город оставляется, если командующий Кутузов юлил и до последнего дня не давал точного ответа?!

 

2

Граф Ростопчин Толстым изображен довольно шаржированно, но довольно-таки точно. Однако все дело в том, что его изображение включено автором в заведомо ложную и антиисторическую концепцию.

 

Достоверному Ростопчину в «Войне и мире» противопоставляется сочиненный Кутузов.

 

Поэтому Ростопчину легко быть плохим и уязвимым (аристократ со знаком «минус»), а Кутузову также легко быть хорошим и неуязвимым (аристократ со знаком «плюс»). А в действительности оба они были дворцовыми интриганами, только Ростопчин зачастую бывал открыто агрессивен  – темперамент подводил, а Кутузов действовал всегда лестью, хитростью и потайными ходами.

 

Реальный расклад отношений двух этих государственных деятелей дает возможность в полной мере оценить дневник военного советника Якова де Санглена, возглавившего в 1812-м году Высшую воинскую полицию и знавшего немало военно-политических тайн Российской империи.

 

За московскую катастрофу 1812-го года несут особую ответственность они оба  – и граф Ростопчин и князь Кутузов, и неизвестно еще, на ком вины больше.

 

В общем, читайте дневник Якова де Санглена, начальника Высшей воинской полиции при военном министре Российской империи, и перед вами тогда приоткроется завеса над некоторыми тайнами русской политической истории начала XIX-го столетия.

 

Де Санглен оказался в самом эпицентре событий.

 

Ему выпала честь быть одним из тех, кто оказался в тот критический миг у руля истории.

 

Правда, он  далеко не все мог определить, далеко не на все мог повлиять, далеко не всегда оказывался на высоте момента, но ему довольно многое дано было увидеть, что как раз и важно для нас.

 

Оригинал дневника хранится в муниципальном архиве города Ош, департамент Жер, Гасконь, Франция.

 

                                                                                                   Филипп Нора, писатель. 

                                                                                                   Арсений Тарталевский, историк.

 

1-го мая 2006 года

Париж  –  Москва

 

 

Вторая предпожарная тетрадь 

 

Перевел с французского Михаил Ясенев. Редактор перевода Филипп Нора.

 

                                                                                    Посвящается баронессе Н.Штукмейстер.

 

 

Яков де Санглен

 

Набросок предисловия к дневникам моим

 

Предисловие по большей части бывает ничтожное, надоело всем и редко кем читается. Оно знакомит читателя с автором, а этот старается приманить к себе внимание публики, что тоже случается редко. Я, без рекомендации, присутпаю прямо к делу.

 

Почитаю также нужным вкратце познакомить читателя с родословной моей.

 

Фамилия деда моего, со стороны отца моего, была de St. Glin. Он был женат на девице de Lortal. Оба проживали в поместье своем, приписанном к эпархии Эр (Diocèse  d’Air), городке на берегах Адура.

 

По родству с маркизами de Seguin, старший сын деда моего поступил в военную службу и был  бригадным генералом в армии французского короля, а младший сын, отец мой, назначался в духовное звание и потому поступил в монастырь, но там, вероятно, жизнь отцу не понравилась.

 

Он бежал из монастыря и чрез Испанию и Англию прибыл в Париж вместе с родственником своим  chevalier de la Payre.

 

Отец мой желал тотчас вступить в военную службу и вскоре он явился капитаном в королевских мушкетерах. Здесь он поссорился с какой-то знатной фамилии офицером, который упрекал его бегством из монастыря. Следствием этого была дуэль, в которой секундант был тот же chevalier de la Payre. Отец мой убил своего соперника и вынужден был, оставя отечество, переменить фамилию (это и есть теперешняя моя). Он бежал в гостеприимную Россию.

 

Отец мой, чрез несколько времени, получил из отечества своего тридцать тысяч рублей и в 1775 году женился в Москве на девице de Brocas. Плод сего брака в 1776-м году был я.

                                                                          

                                                                                                                        Яков де Санглен.

Февраля 12-го дня 1864-го года. Москва.

 

 

1812

7.8  – 17.8

 

Августа 7-го дня. Одиннадцать часов утра.

 

Сразу же после завтрака  я и коллежский  секретарь де Валуа принялись разбирать почту. Просматривая обычную рутинную корреспонденцию, вот на что мы сразу же обратили внимание.

 

Прислала донесение Таубе Адельсон. Как я и предполагал, Смоленск уже в руках неприятеля.

 

Стало невыразимо грустно! Неизбывная печаль наполнила мое сердце.

 

Но вот что отрадно. Сия Таубе уже успела свести знакомство с полковником французского генерального штаба Франсуа де ла Винем (я слышал о нем; это  – птица достаточно важная) – так что скоро потекут к нам секретные известия: это уж непременно.

 

Таубе попросила на помощь себе двух-трех людей. Я полагаю, что пошлю к ней в Смоленск квартального надзирателя Шуленберха (из воинской полиции) и корнета барона фон Майделя (из германо-российского легиона), отозвав последнего из сельца Воронцова, в  коем он без толку охраняет этого шарлатана-изобретателя Леппиха.

 

И второй удар, не менее, а может и более страшный, чем потеря нами Смоленска: Барклай таки отставлен. И теперь плодами его умнейшей политики воспользуется теперь этот старый жирный интриган Кутузов, с 29-го июля  сего года – светлейший князь  Кутузов.

 

Я получил из Петербурга письмо от генерала Вязьмитинова, в коем подробнейшим образом описана вся эта гнуснейшая история, случившаяся буквально на днях.

 

Разномыслие между Барклаем и князем Багратионом становилось все более невозможным. Князь Петр Иваныч (бесконечно вздорный и болезненно самолюбивый  – замечу в скобках) отказывался признавать приказы Барклая и открыто называл его «изменником» и «немцем».

 

Граф Ростопчин, креатура любимой сестры Государя Екатерины Павловны, прислал Александру Павловичу письмо, в коем предлагал следующее.

 

Барклая и Багратиона необходимо сослать в деревню, а командующим надобно назначить русского человека Кутузова.

 

Такое вот было написано письмо. Кстати,  не исключено, что для вящего эффекта его  переслала венценосному брату своему с сопроводительной запиской своей  Великая Княгиня Екатерина Павловна.

 

 

Вклейка

 

Из письма графа Ростопчина к Государю Александру Павловичу

(копия сего мерзкого доноса доставлена мне Аркадием Павловичем Руничем 29-го августа 1812-го года)

 

Государь!

 

Ваше доверие, занимаемое мною место и моя верность дают мне право говорить Вам правду, которая, может быть, и встречает препятствие, чтобы доходить до Вас.

 

Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра [4], коим управляет Вольцоген.

 

В главной квартире спят до десяти часов утра. Багратион почтительно держит себя в стороне, с виду повинуется и по-видимому ждет какого-нибудь плохого дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями.

 

Москва желает, Государь, чтобы командовал Кутузов и двинул Ваши войска, иначе, Государь, не будет единства в действиях, тогда как Наполеон сосредоточивает все в своей голове. Он сам должен быть в большом затруднении, но Барклай и Багратион могут ли проникнуть в его намерения?

 

Решитесь, Государь, предупредить великие бедствия.

 

Повелите мне сказать этим людям, чтобы они ехали к себе в деревни до нового приказа.

 

Обязуюсь направить их злобу на меня одного; пусть эта ссылка будет самовластием с моей стороны.

 

Вы воспрепятствуете им работать на Вашу погибель, а публика с удовольствием услышит о справедливой мере против людей, заслуживших должное презрение.

Я в отчаянии, что должен Вам послать это донесение, но его требуют от меня моя честь и присяга.

 

                                                                                                                             Граф Ростопчин.

 

Первопрестольная столица.

Августа 5-го дня 12-го года.

 

 

Решение этого вопроса Государь поручил чрезвычайному комитету, составленному из фельдмаршала графа Салтыкова, графа Аракчеева, генерала Вязьмитинова, министра полиции Балашова, князя Лопухина и графа Кочубея.

 

В заседании, состоявшемся августа 5-го дня, все члены комитета единогласно постановили вверить светлейшему князю Кутузову всю власть, определенную положением о большой действующей армии, и предписать начальникам всех губернских ополчений доносить князю об успехе вооружений.

 

Император Александр, хотя и неохотно, утвердил мнение комитета. Его Величество призвал к себе Кутузова в Каменноостровский дворец, объявил ему назначение в главнокомандующие всеми русскими армиями и ополчениями.

 

Кутузов уверил Государя, что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве.

 

Поразительна все-таки наглость этого светлейшего субъекта. В военном деле он смыслит и, значит, должен ясно понимать, что Бонапарт, взяв Смоленск, прямо и безостановочно покатится на Москву. Но бестыжий князь предпочел обмануть Государя, хотя в глубине души ясно понимал, что Москве не устоять.

 

 

Августа 7-го дня. Полночь.

 

В пятом часу вечера из Воронцова явился барон Майдель. Он со смехом рассказывал, как этот шарлатан Леппих имитирует строительство чудо-шара, управляемого чудо-шара, который поможет истребить всю армию Бонапарта. Поразительно, корнет фон Майдель понимает, что это наглый, бессовестный  шарлатан, а вот канцлер Румянцев верит ему и даже сам Государь верит!

 

Впрочем, о Леппихе мы говорили так, вскользь  –  с ним уже все ясно.

 

Я позвал к себе в кабинет командира легионеров полковника Тетенборна, квартального надзирателя Шуленберха и сказал, что предполагаю завтра же с утра послать корнета фон Майделя и Шуленберха по делам военной полиции в Смоленск.

 

Весть о взятии Смоленска худо действует на москвичей. В первопрестольной начинается бешеная паника, самая что ни на есть настоящая. Но граф Ростопчин весел, беззаботен и благодушен. Он даже на время, кажется, забыл о главных врагах своих  –  масонах и сенаторах.

 

Я был сегодня на ужине у его сиятельства в Сокольниках.

 

Федор Васильич весь буквально сиял от счастья, каждому рассказывая о том, что «немца» Барклая наконец-то скинули. И еще он похваляется опять-таки перед всеми,  что это именно он содействовал во многом назначению Кутузова, истинно русского полководца.

 

Ростопчин поведал гостям своим, что он написал письмо к Государю, в коем настаивал, чтобы Барклай и Багратион (оба) были отставлены и даже сосланы, с тем, чтобы командующим был назначен русский генерал. Ростопчил заявил Государю, что такова воля народа, что это именно он не хочет Барклая и Багратиона и хочет Кутузова.

 

Поразительно! Граф все время пред императором хочет выставить себя как народного избранника. И это он не стесняется говорить ни в присутствии Александра Павловича, ни в присутствии москвичей, хотя последние уж точно знают, что московский главнокомандующий  –  зазнавшийся аристократишко, и более ничего, аристократишко, панически боящийся московского люда, аристократишко и фигляр!

 

Но Государя граф, видимо, все-таки напугал и сумел обмануть его. И Александр Павлович, не разобравшись пока, принимает Ростопчина как народно-московского представителя, а не как краснобая и фанфарона, каковым граф является по сути своей.

 

И не исключено, что Александр Павлович, действительно, прислушался к мнению Ростопчина, решившись отставить Барклая. Может быть, Государь поверил, что Москва (а с нею и вся Россия)  не хочет «немца» Барклая, поверил злостной выдумке этого фанфарона Ростопчина.

 

Во всяком случае, Федор Васильич с гордостью рассказывал гостям своим, что Барклая отставили именно после его, графа, письма к Государю. Рассказывал, совершенно не стесняясь, довольный и даже упоенный собою. И потом граф, опять-таки не стесняясь, добавил: «Все. Теперь Кутузов у меня в кармане. Он по гроб жизни будет мне обязан, ведь это я уверил Государя, что Москва хочет именно его, Кутузова».

 

Цинизм Ростопчина ужасный и одновременно глупый, ибо Михайла Ларионыч Кутузов не из тех, кто помнит оказанные уму услуги; не сомневаюсь, он скажет: «Москва  –  сердце России, и это сердце было против Барклая». Так что никакой благодарности не будет: граф надеется совершенно напрасно. Более того: новоиспеченный светлейший князь еще и посмеется над ним.

 

Августа  8-го дня. Десятый час утра.

 

В седьмом часу утра фон Майдель и Шуленберх, как и было условлено, отправились  в Смоленск. Рассчитываю, что все задуманное удастся осуществить!

 

Перед самим завтраком я получил письмо от полковника Закревского, заведывавшего при Барклае Особою канцеляриею Первой Западной армии. Арсений Андреич поведал мне следующее о последних днях управления Барклая:

 

«Интриги против Барклая доходили до высочайшей степени. Граф был опутан буквально целой сетью интриг. Неизвестно, по каким фальшивым изветам заставили Барклая отыскивать французов на мызе Реада, где их вовсе и не было. Далее, внушили Барклаю, под предлогом ненадежности, отправить значительных поляков, флигель- адъютантов Государя графа Потоцкого, князя Любомирского и других в Петербург и снабдили их доносами на Барклая. Наконец, довели Барклая до того, что он отправил из армии, а точнее попросту выгнал Великого Князя Константина Павловича. Конечно, Великий Князь есть в высшей степени вздорный сумасброд, конечно, он мешал Барклаю, но удалить Константина Павловича посоветовали именно недруги. Великий Князь вернулся в Петербург обиженным и тут же стал жаловаться венценосному брату своему. Вследствие всех этих интриг, Барклай получил повеление, до приезда нового главнокомандующего князя Кутузова, сражения, кроме авангардного, не давать. Так что доносы сыграли свое дело. Я предупреждал Барклая, старался открыть ему глаза, но все было тщетно. Под деревней Пневой, когда два французских корпуса напали на наш один, Барклай доказал,  что на поле битвы он у нас единственный генерал. Французы были отбиты и им пришлось отступать».

 

Да, это поистине ужасно, что Барклай отставлен; Кутузов хитер, конечно, но как полководец он на целый порядок ниже Барклая. Ежели граф Ростопчин и в самом деле содействовал его падению, то он самая настоящая дрянь  –  по-другому и не скажешь.

 

Вернулся с прогулки ротмистр Винцент Ривофиналли и рассказал, что паника в городе нарастает с неимоверной быстротой: «Здесь большая суматоха. Люди мужского и женского полу убрались, голову потеряли, все едут отсюда. Окрестности Москвы могли бы послужить живописцу образом для изображения бегства Египетского. Ежедневно тысячи карет выезжают во все заставы. Бегство населения идет crescendo».

 

Прислал записку мне Аркадий Павлович Рунич, заведуюший канцеляриею графа Ростопчина. Содержание сей записки меня совершенно ошеломило.

 

Граф Ростопчин подписал уже приказ, дабы московская полиция, забрала пожарные инструменты и в полном своем составе во главе с полицмейстерами покинула первопрестольную столицу. Останется только небольшой сводный отряд полицейских, который будет занят охраной особы графа.

 

Да, надобно бежать на Лубянку, 14 и выяснять обстоятельства странного сего дела.

 

Впрочем, я сразу же распорядился, дабы ротмистр Ривофиналли и Вейс, взяв на подмогу солдат и офицеров германо-российского легиона, установили бы немедленно наблюдение за домами всех московских полицмейстеров. И лишь после этого я отправился на Лубянку.

 

Августа 8-го дня. Двенадцатый час ночи.

 

Полицмейстер Адам Фомич Брокер бормотал что-то совершенно невразумительное и ничего толком объяснить мне не мог; только покраснел как красна девица. Тогда я плюнул и кинулся к самому Ростопчину, желая как можно скорее выяснить, что же собственно происходит в Москве.

 

Граф принял меня в высшей степени любезно и тут же подтвердил свой приказ, по поводу коего дал мне тут же следующие разъяснения:

 

«Из первопрестольной необходимо вывести весь пожарный инструмент. Ежели французы займут Москву, неизбежно начнутся пожары  –  будет неплохо, коли тушить их будет нечем. Вообще скоро тут начнется такое, что полиция будет только мешать, а разбои остановить все равно она не сможет».

 

«Но как же город будет жить вообще без полиции?  – в запальчивости крикнул я. - Французы ведь еще не в Москве; тут русская власть пока».

 

«Не волнуйтесь, господин военный советник,  – спокойно отвечал мне Ростопчин. - Москва отстанется под защитой вверенной Вашему попечению Высшей воинской полиции, да и легионеры, без всякого сомнения, помогут».

 

Да... Вот так-то... Граф целиком намеревается бросить вверенный его попечению город под мою ответственность.  Его сиятельство уведет полицию, выпустит колодников и всякую шваль, а ежели что случится дурное, так буду виноват я!

 

Хитро, конечно, придумано, хитро и чревычайно подло. Федор Васильич хочет подставить меня, а со мною Высшую воинскую полицию и германо-российский легион.

 

Но что же я могу сделать? Отменять решения московского военного губернатора совсем не в моих силах. Придется брать ношу на свои плечи  –  выхода нет, хотя задачка предстоит не из легких, очень даже не из легких.

 

Вернувшись к себе, на Варварку, я рассказал о разговоре с Ростопчиным полковнику Тетенборну.

 

Полковник чертыхнулся, обозвал губернатора предателем и пошел совещаться со своими легионерами. Времени у нас не было ни минуты. Вот-вот Москва могла оказаться без своей полиции, один на один с разбойниками и пьяницами.

 

Полковник, между прочим, поведал мне (он получил письмо от барона фон Штейна), что уже около шестисот офицеров «Великой армии» перешло на сторону германо-российского легиона. Что ж! Это пополнение для нас очень даже кстати. Но были новости и менее утешительные.

 

Дела германского комитета, в коем деятельное участие принимает барон фон Штейн, постепенно разлаживаются. Дело тут в одной интриге, весьма неприятной.

 

Екатерина Павловна, любимая сестра нашего Государя, симпатизировала графу Ростопчину, благодаря чему этот выскочка и был произведен в генералы от инфантерии и назначен московским главнокомандующим.

 

Благодаря протекции сей же Екатерины Павловны германский комитет при особе нашего Государя возглавил супруг Екатерины Павловны принц Георг Ольденбургский. Но теперь в комитете возникли разногласия.

 

Брат председателя комитета принц Август Ольденбургский представил Государю особую записку, в коей доказывал, что, обращаясь к Германии, не следует возбуждать народ пользоваться содействием тайных обществ.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29