Добро Пожаловать

 

Писатель и специалист по санскритской литературе Анатолий Ливри многие годы занимается древнеиндийской драмой, которая была представлена русскому читателю глубокой книгой академика Топорова, Шудраки "Глиняная повозка", Приглашение к медленному чтению.

Перед смертью Топоров благожелательно отзывался о рассказе Ливри СЕРДЦЕ ЗЕМЛИ, который войдёт в новый сборник писателя.

Точно так же, как в индийской драме, у Ливри проводится чёткая граница между «брахманом» (поэтом) и «чандалой» – выполняющим как на сцене, так и в жизни, функцию палача. Знаток индийской драмы без труда распознает в СЕРДЦЕ ЗЕМЛИ парафраз обращения палачей, так переведённого Топоровым :   

„Мальчик!

Ты злодеями нас не считай,

Хоть и чандалы мы по рожденью”

 Чётко очерчивается мир древней Индии, с её священными границами, пересечение коих запрещается «брахману». Буквально озвучиваются Законы Ману, возбраняющие казнь и пытку даже провинившегося брахмана. Описывается «Арьяварта» – у Ливри базельский кантон, – где самому автору пришлось пережить тюремное заключение. Завершается же СЕРДЦЕ ЗЕМЛИ метаморфозой: как глиняная повозка сына Чарудатты превращается в золотую, так и сердце планеты – утерявшее, казалось бы, свою истинную ценность, опошленное «чандалами-учёными-палачами» – становится червонным, возвращается в своё исконное состояние, облагораживает мир.

Владимир Волков, Париж

 

(Текст Владимира Волкова предоставлен редакции Анатолием Ливри) 

 

Сердце земли

 

 

 

Палачи "Мальчик!

     Ты злодеями нас не считай,

     Хоть и чандалы мы по рожденью;"

 

 Глиняная повозка

 

 

 

Постель. А вокруг ничего. Ничего нет! Не смотри туда, вправо, на зеркальный шкаф, тяжёлый, немецкий. Не гляди и на копии гравюр, на холм зарейнский, где Дюрер-Самсон разрывает пасть шакаловидного льва – там бегает сейчас по рельсам зелёная коробка номер два. – «Дз-дз-дзиньк!» Не слушай её! А ещё дальше – Чернолесье, стирающее границы государств, точно ластик, сработанный по форме моей души – карандашную стезю.

Не смотри! Не слушай! Прижмись-ка лучше ко мне, плюшевый зверёк. Я научу тебя, как смежить веки, чтобы видеть только постель – и ни сантиметра больше! Как прикрыть ухо одеялом из верблюжей шерсти, чтобы слышалось лишь моё дыхание!

 Когда ты спишь, иногда ты перестаёшь дышать, – говорила мне Николь. Говорила, конечно, по-французски: вдыхаем ré-e-e-e, глубоко вдыхаем! И тотчас метим мир тавром воздушной струи: spir-e-e-e-e-е, – я бы тянул это «е» до самой смерти – не пугайся, пульмонолог с бычком меж зубов! Хотя, на первый взгляд, применимей к данной ситуации было бы немецкое: atmen, атмн! Короткий глоток воздуха перед входом в газовую камеру. Помнишь, розовый зверёк, как это делал у Ливри влюблённый еврей Енох? Не читал?  И правильно!

Итак, память, выкладывай своё заветное: Николь поворачивается ко мне, и я слышу её задушевный голос – «Толичка, ma petite amour» (как к женщине! Прочувствуй, зверёк, всю полноту языкового извращения! – ma amour, – она вообще всегда обращается со мной, как с женщиной. И не только на словах! Хоть я мужчина! Мужчина! Мужчина! Хи-хи-хи!). Итак, ещё раз: «Толичка, моя любовь, иногда ночью ты перестаёшь дышать, и я боюсь, что ты умрёшь!» Что я умру! Хи-хи! Разве это возможно!

Впрочем, Николь права, – как и всегда в мелочах, – по-немецки в постели не говорят. Да и то верно: глупо называть эти жаркие изнуряющие ébats иначе, чем на языке Моррасо-Вольтера, то бишь на Вольно-Ромовом, Терро-Моровом, Отлов-Расовом наречии!

Сегодня я бегал по холмам. Дважды пересёк французскую границу. Ставил цыпочки на рубежный, никем не охраняемый столбик (где же ты, сарматский будёновец с берданкой под мышкой?!), костяшки кулаков – на гельветскую землю (та тотчас продавливалась, и мои волосатые фаланги погружались внутрь, ближе к сердцу земли, о котором шакаловидные мудрецы шепчут, будто оно из глины), и отжимался двести, триста, пятьсот раз – пока не деревенели запястья да пар от моей спины не принимался клубиться прямо в смеющиеся лица сосен – потому что сосны умеют смеяться! А затем – снова моя бестолковая ступня скользила по влажному эпидерму троп, – только мне известных! И чаща-просительница гладила меня по макушке, по плечам, клала свои листья мне на лоб – мол, не выдавай моей тайны, Толичка! Ха! Равнодушная природа? Хо-хо! Вилами! Вилами её под зад, Виламовиц! Пусть побегает с моё!

А помнишь, плюшевый комок, как однажды я взял тебя с собой: запихнул между поясом и пахом, чтобы плотнее чувствовать упругость дыхания – так учил колючеглазый окинавский дедок. Только не рассказывай об этом никому! Что ещё подумают о преподавателе Сорбонны, который носится по лесу с тобой. Да и ты, бесстыдник, попривыкал к тому, что еженощно подкладываю я тебя в Николины трусики, хи-хи! Ну куда ты засунул морду в тот день? Прямо по шею! Точно резинка моих шортов – это нож гильотины, а ты подыгрывал усталым функционерам-палачам, мол, рубите! рубите! Только не смотрите на меня! И не трогайте! Куда ложиться? Сюда? Сам! Сам!

Вот за то я тебя и люблю. Ты – как я. Просто не такой привередливый: я ведь буду ещё орать диоровым жандармам; усатым стукачам обоего  пола; виртухаям профессорского звания: «Дайте! Дайте мне, Толичке, писать! Не запирайте меня за решётку, буржуа с пролетарским оттопыром ушей! Дайте мне хлестать вас по щекам… А главное – платите, платите мне за это, твари!»

И теперь, набегавшись, лежу я, накрывшись шерстью монгольского верблюда и съёжившись, точно улитка, обездомленная подошвой швабского башмака. Свернись кренделем и ты, плюшевое чудище. Вот так : попку в сторону и чуть вверх. Хи-хи! Прижмись правой щекой к подушке, чтоб зарылся в неё правый глаз; чтоб осталась щель – не шире булавочной головки – на ней будет держаться твой мир. 

Левое веко, задрожав, ложится на глазное яблоко. Ресницы упираются в край одеяла, острый, словно копыто Вечного Жида пустыни; вот она раскинулась по кровати, бежевая, чёрная, аметистовая. И скользят по ней питоны, туда, на северо-восток, в гости к своей болтливой родственнице. Не бойся их, плюшевый зверёк. Лучше заверни край одеяла себе за ухо. Пусть он пощекотывает кожицу, которую обычно видит лишь любопытный цирюльник с хрюкающей бритвой в руке – Замолчи! Спрячься! Заткни себе рот, брадобрей! И прибрежному песку не выдавай тайны царя-корибанта!

Вот теперь слышишь ты, как дышит пустыня: фа-а-а-а-у-у-у. И почему это дыхание напоминает ритм, с которым так свыклась моя грудь, моё нёбо да розовая спинка предателя-языка гурмана-канибала Балды-Толички? – кто ж позабудет мой ультиматум с цюрихской кафедры! По пьяному делу, конечно! Прямо в хари серочешуйной славистской Скилле:

              «Буду служить тебе славно,

              Усердно и очень исправно, (оцени галлицизм лиходея, гиппопотамчик!)

              В год за три щелчка тебе по лбу,

              Есть же мне давай варёную коблу

Николь так любит сосать этого изменника, – я же предпочитаю её дёсны, – да что я тебе рассказываю! Ты сам, нахальное подобие речной лошадки, не раз «очеловечивал» наши с Николь ночные ристалища, выглядывая из-под подушки.

                                                             *****

Помнишь, всего каких-то три года назад она пригласила меня сюда: «Приезжай! Ты будешь писать в кабинете! Как всегда голенький, чистый после горячей ванны. Под тобой распластается город, утром – белоснежный; а ночью – сплошные огни! Внизу – не люди, мураши безголовые, и горластые орды базельских итальянцев будут подгонять твоё перо воплями: «Аванти! Аванти! Аванти!» Перед окном – шмат цельной радуги! Протянешь руку, Толичка, да перещупаешь все шесть с половиной наших цветов: красный помягче, фиолетовый порассыпчатей, зелёный – самый упругий. А не захочешь, так на язычок попробуешь! Какой? Да хоть тот же розовый. Что, безвкусный? И в кроватке будет поджидать тебя сю-ю-юрприз, толстенький, плюшевый. Ты же всю жизнь мечтал. Я знаю…»

И точно, после ночи любви («– Два оргазма! Mоя любовь, и как ты изловчился их доставать из меня! Где же они, сквернавцы, прятались до этого!»), или просто после ночи посапывающего присутствия Николь, садился я к столу – голый, весь пропахший ванной мятой, аленький, как цветочек, некогда сорванный для Психеи – купецкой дочки. И перо ( – Ну-ка, ну-ка! Без бандитского лексикона, Толичка!

            Тссс! Это мой цензор! Он прав, да не всегда!)

Так вот, и перо, зажатое в горячей ладони, уносило мою мысль к самым границам листа, подчас перехлёстывало через его рубеж и оставляло на замше след – точно от рикошета пули-лилипутки. Удержать слово и руку было так же невозможно, как захваченному врасплох юнцу-Гомеру справиться с яростью своего Ахиллеса. Тогда только я понял, что не знаю алфавитов – ни русского, ни греческого, ни персидского, ни любого другого из тех наречий, что белокурыми бестиями кидались на меня, пока я сравнивал то здесь, то там вкусы и запахи эпидерма планеты. Да и не хотел я их знать! И все буквы, вытянутые для обычных смертных в тончайшую, словно грифильный след, линию, были слеплены мною в чавкающий душистый ком, – мою круглую вавилонскую башенку, моё самокатящееся колёсико! – от которого ежеутренне отрывал я по куску для своих собственных криминальных нужд.

Николь сдержала слово – и в постели я нашёл тебя, поначалу излишне грустного от отсутствия глаз; я же их тебе и пришил, отрезавши пуговицы от старых Николиных трусиков. А потому, в отместку за благо, – ох уж эта вендеттомания, кто ж её в мою кровушку-то впрыснул!? – начал я воссоздавать Николь по образу, который с давних пор проглядывал сквозь её кожу.

Я ведь знал Николь лучше, чем она самоё себя – каждую неизвестную ей крапинку под мышкой; каждое инстинктивное движение Пифагорова любимца в паху; каждый волосок на шейном позвонке, хрупком, милом – точно это я выпилил его из самосатского мрамора.

Бывало, очнёшься в полночь и принимаешься разлядывать Николь: что снаружи, а что поглубже, изучать да рассчитывать, словно шахматист, готовящий своего монарха к презаманчивому – только раз позволенно! – тройному прыжку. Ох, не ошибиться бы!

Лепка идеальной женщины и превратилась в моё самое яростное богоборчество! Тебе этого не понять, четверолапый монстр! Ты-то явился на свет совершенным, с чётко вымеренным по шаблону моей мечты плюшевым телом. Вот бы так нам, человекам!

А потому, именно для Николь убегал я в лес на холмах; спускал ей оттуда новое пёрышко, новый волосок, новый железный мускул ангела. И он уже нарождался, этот ангел! Ты ведь знаешь, ангел появляется на свет не из чрева, не из яйца, не из впадины между голенью и бедром! Нет! Ангел собирается по частям: пылинка к пылинке, пушок к пушку, алмазный брызг к алмазному брызгу. И только когда он завершён, когда он трепещет, – а из груди его вырывается смесь стона сажаемого на кол неженки и победного клика царевича, разворачивающего своего слона в сторону, в сторону… лучше не смотри туда, зверёк! – тогда, взмахивает ангел крыльями и отталкивается от глиняного склона ступнями, а они (скажу тебе по секрету!) – нечто среднее между твоими лапками и ногами Николь. Ха!

А если, бывало, я становился невыносим; если подчас моя детская ладонь внезапно каменела и шлёпала Николь (звенящая судорога пробегала от запястья до плеча) – то это вина моей лени, да, каюсь, моей лени! Из-за неё не выплёскивалась на белый лист моя тайна, которая после удара вдруг переливалась в Николь, переполняла её до самых глаз и стекала по скифским скулам к самому дрожащему подбородку. А я, мгновенно преобразившись в милого Толика, был тут как тут и уже гладил ароматные капли улыбающимися губами.

                                                             *****

Временами я просыпался по ту сторону ночи, в то самое мгновение, когда, лет двадцать назад, серьёзный Толичка будил бабушку словами :

– А что если кто родится глухонемым и слепым, без рук и без ног?

– В таком случае, Анатолий, лучше и вовсе не родиться! – и сипел за стеной на разные лады безумный астматик Би-би-си.

Ты тоже был свидетелем этой поры, высунувши морду из-за туманного мыса Николиного локтя. Алюминиевое чрево часов булькало сожранными секундами. Мой взор неводом ходил по спальне: запутается в нём Николина туфелька из беличьего меха; достану я её, осмотрю, попробую на зуб, брошу и провожу оком на зыбкое дно. В такие минуты мой взгляд цеплялся за Николь крючком, сначала за висок, тикающий своим чутким механизмом, затем за грудь, которая уже уставилась на меня загоревшей рожицей, – словно страдающий базедовой болезнью Александр с фрески на одноперсивую лучницу. А затем я проникал вглубь, под кожу (ты от любопытства всё забавнее закручивал свой хвост) и разглядывал вызревающего там ангела, хрупкого, нависающего над бездной в жестоком приступе начинающейся акрофобической истерики – только подтолкни – упадёт.

Так прошло три шелковистых года.

Тысяча и одно утро вскакивания с этой постели; тысяча и одна жаркая ванна – чтобы хорошенько размягчить буквенный ком да подманить его к кончикам пальцев правой ладони; тысяча и одна пахота пером по листу – вкривь и вкось, точно запряжённый богом буйвол джунглей! Тысяча и одно послеполуденное скольжение вверх по тропе, когда кожей пяты ощущаешь каждое систолическое содрограние  сердца планеты – подчас я внезапно останавливался, с огненными икрами, с артериями мозга, разрывающими череп взрывами своего дифирамба, и поднимал лицо к червонным маковицам берёз, населявших бывшую нейтральную полосу межрубежья. Сей же миг оттуда, точнёхонько мне в глаз, падала весенняя слеза, а костяшки моего кулака тотчас размазывали этот дар по глянцевой после бритья в Медеевой лоханке щеке.

За эти три года кожица Николь стала так тонка, так прозрачна! Ангел под ней оперился. Уже смущённо посматривал он по сторонам, прикрываясь от слишком яркого света крылом. Уже переплетал он от нетерпения ноги и упирался стальным пуантом в Николину пяту, розовую от ремешка сандального ошейника. 

И как просто пролез Нечистый под эту кожу! Как молниеносно разорвал хрупкие крылья! Как запросто утвердился своим бронированным задом на клочьях ангельского тела – того самого, что я! я! – понимаешь ли, зверёк, я! – по частям спустил с райских рейнских холмов и слепил моим семенем. Это произошло мгновенно, словно удар в сонную артерию ребром ладони инструктора израильского спецназа в Негеве – ррраз! – и вот он уже скользит, с неумолимой точностью уклоняясь от виртуальной траектории автоматной очереди к новому противнику с пластмассовым лезвием в безнадёжно сжатом кулаке.

И я ясно видел, как это исчадье ада – помесь волчицы с лисом – выглядывало из-под кожи моей жены, скалило с сатанинским бесстыдством зловонную пасть да запускало когтистые лапищи оборотня в Николину пипку.

Лучше было не смотреть на это! И я отводил взор. Брал Николь за безымянный палец и, не отрывая от него ни глаз, ни губ, спрашивал: «Ты ли это?» Тотчас её ладошка замирала и леденела, словно кто-то изнутри вставлял в неё свой пятипалый член. Я поднимал взор – медленно-медленно – к лицу Николь. Она сей же час принимала томную писательскую позу, упёршись перстом в висок, отчего её бровь становилась шаляпинской, а око – монгольским. А сквозь её кожу – да так, что у меня на шее вставал дыбом пух, – оскаливалась смердящая пасть и отвечала мне задушевным голоском Николь, чьи губы в этот миг превращались в отражение губ оборотня, собирая, всё-таки и абсорбируя своей внутренней опалённой стороной дьявольское зловоние, и отдавая мне выкуп за убийство – тошнотворные ароматы клубничного чевингума.

Помнишь, как это было? Ты тоже конфузливо отводил взор и сваливался на бок. Дай-ка я сниму с твоей лапки волос. Сюда его, в братскую могилу за изголовье кровати. А теперь прижмись ко мне попкой. Как я учил. Зажмурь глаза; ухо – сюда, под одеяло. Пусть веки отяжелеют, как у карлика из первой знаменитой сказки Ливри. А самое главное – не гляди дальше пустыни, – вон того последнего бархана, который я шевелю пальцами ног. Из-за него приближается Николь. Чуешь её дыхание? Вот её кисть положила (и мгновенно исчезла) в оазис спортивную сумку – бирка «Freitag» окунулась в озеро, плеснула водицей на пальмы, на мулаток с дорийским профилем и смыла их.

Осторожно! Когда Николь ляжет, то пусть наш взгляд разобьётся о её кожу, расплывётся по ней, словно по морщинам президента с влажными от демократического таинства ладонями. Ведь подчас, чтобы выжить, надо перестать быть самим собой: проникновеннооким преступником и нежной плюшевой игрушкой – и тогда эпидерм Николь вдруг достигнет толщины лат и скроет собой шакалью образину. 

Подвинься-ка, прикурни меж двух подушек, прижми щёку к пёрышку. Не уколись только! Не волнуйся, посмотри-ка лучше, как пальцы Николь прогнулись, опершись на коричневый горизонт. Другая её ладонь дёрнула сумку за шиворот, стёрши с нашего оазиса пару последних аистиных силуэтов, извлекла из сумки пакет и кинула его на караванный путь. Он ухнул, словно республиканское ядро посреди вендейской деревни, и посыпались из него на песок розовые, жёлтые, салатовые леденцы. Колено Николь, полнолунное, с лунными же пятнами (не гляди, не гляди, что там под ними!) раздавило постельный горизонт. Леденцы скатились в провал и окружили колено. Николь стала подбирать их одного за другим. Её зубы принялись крушить то, что обычно сосут. Слушай же это чавканье, – будто выступает в плясе хмельной тролль с флейтой и Моцартовой кудрёй. И не смотри сквозь кожу Николь. Не перегибай взгляда за наш с тобой небосклон. Бери пример с меня, не двигайся, задержи дыхание!

                                                             *****

Николь перепрыгнула через горизонт.

Молча.

Оказалась вся передо мной.

Голая.

Клубничный пузырёк-невидимка взорвался за её нижней губой. Тотчас плачущий, рвущий когтями свою грудь Толичка (из той, совсем другой, ещё не написанной сказки!) кинулся на звук взрыва по минному полю, а ему на лицо падали куски пузырькова тела. Настоящий же Толичка лежал, свернувшись кренделем.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29