Добро Пожаловать

Олег Хафизов

 

Бородинская мадонна

                               

(Повесть, окончание)

 

- Очнулся я от собственного стона, в каком-то болотце. Солнце закатилось или не совсем ещё взошло, и меня колотило холодом. В голове плескалась острая алая боль. Ноги как-то странно раздулись, онемели и мучительно кололись электрическими иголочками, как отсиженные. Я не мог сообразить, где нахожусь и что со мной произошло. Рядом никого не было, но с разных сторон доносились монотонные стоны, как будто меня передразнивали.

Вдруг меня так и ошпарило последним воспоминанием. Я напился с польскими солдатами и заснул на земле. Сражение кончилось, я не вернулся к своему батальону и, следовательно, я военный преступник. Я пропал. Теперь меня на скорую руку осудят, поставят к столбу, завяжут глаза и изрешетят пулями. Я снова застонал, теперь от страха. Ах, если бы меня немного ранили или даже взяли в плен! Меня отправили бы в какую-нибудь внутреннюю область России, где я бы дождался победы и возвратился домой, со славой или без нее. Конечно, жизнь в плену должна быть не из легких, но уж никак не труднее той, что я вел в походе. А главное – меня не погонят на убой, как покорную скотину. Никто не скажет мне: сегодня с пяти утра до восьми вечера ты будешь ходить и бегать по полю, а в тебя, как в мишень, будут стрелять из ружей, пистолетов и пушек только потому, что так угодно императору, или царю, или королю. Нет уж, господа хорошие: пусть сами императоры выходят в поле и торчат под ядрами до тех пор, пока их не разорвет на куски. А я вам не баран, чтобы добровольно бежать к мяснику, который ждет - не дождется меня с отточенным ножом в руке. Пусть лучше меня сожрут волки в поле, и я принесу хоть какую-то пользу природе.

Я хотел вскочить на ноги, но вместо этого перекувырнулся вбок, головою в землю. Вскочил ещё раз, и снова упал, на другую сторону. Так, смеясь своей неловкости, я кувыркался с минуту, как детская игрушка из трех склеенных шаров с подвижным грузом внутри.

- Ванька-Встанька? – подсказала Маргарита.

- Ванька-Встанька, - согласился Ион. – Наконец, я решился опустить взгляд на свои ноги. На том месте, откуда они росли, торчали только рваные лохмотья. Я ощупал это месиво, но и на ощупь не обнаружил своих ног. Я лежал не в болоте, а в луже закисшей крови. Я продолжал ещё мыслить и чувствовать, но был уже наполовину мертвец. А был бы и полный мертвец, если бы каким-то чудом кровотечение не остановилось.

Я погиб, ни разу не выстрелив из ружья, не причинив вреда ни одному живому существу. А мои товарищи, все сражение простоявшие в резерве, наверное, вступали в Москву, осыпаемые цветами освобожденных россиян.

- Утешит ли вас, если я скажу, что это не так? – сказала Маргарита. – A propos des fleurs, в российской столице не оказалось жителей, способных бросать цветы. А ваши соотечественники недели три назад сражались и полегли под Малоярославцем. Мне сообщил об этом мой родственник письмом.

- Все?

- Или почти все, вместе с генералом Дельзоном. Ваше несчастье, таким образом, продлило вам жизнь minimum на месяц.

- Это ли не подтверждает мою теорию о слепоте судьбы! – воскликнул калека.

- Скорее, мою идею о предопределении, - возразила Маргарита.

 

 

Под руководством санитарного инспектора была выкована прямоугольная железная решетка примерно три на четыре сажени, что-то вроде огромного мангала. Решетку устанавливали на козлы, сверху накладывали тела, а снизу разводили костер из обломков артиллерийских ящиков, фур, лафетов и прочей военной техники, валявшейся повсюду. Затем золу сгребали в яму, посыпали известью и закапывали, а этот переносной крематорий использовали снова. Работа пошла так споро, что жалко было кончать. Все сходились во мнении, что такими темпами к началу декабря Бородинское поле будет очищено, и команда приступит к уборке французских залежей в окрестностях смоленской дороги.

Как при этом распорядиться с получеловеком, было решительно непонятно. Работники привыкли к Иону, как к домашнему любимцу, и не хотели с ним расставаться. Они просили капитана зачислить сербина на довольствие и даже готовы были поделиться собственным пайком, но капитан, при всем желании, не имел полномочий на обзаведение таковым «сыном полка». Строго говоря, Ион был солдатом вражеской армии, и его, после положенного лечения, надлежало передать военным властям в депо по сбору пленных. Самовольное содержание неприятеля, хотя бы и в частичном виде, представляло собой укрывательство и, пожалуй, измену. Капитан уже начинал сожалеть, что так поспешно ковылял на выручку «оборотня» и не избавил его от лишних страданий, а себя от хлопот.

- Что же тебя, батюшка, не нашли ваши-то после боя? – с досадой спрашивал капитан за вечерним чаем, вернее, за отваром из хвои, который, хотя и не заменял чая, но якобы предотвращал цинготную болезнь.

- Меня нашли, да не подняли, - весело отвечал пленник, сверкая великолепными зубами, для чего-то оставленными ему судьбой.

- Да отчего?

- Мне сказали, что медицинская фура теперь переполнена, но за мною обязательно вернутся, другим разом.

- И что?

- Они вернулись через пятьдесят дней.

 

 

- В моем календаре насчитывалось ровно пятьдесят штыков. Как я пришел к выводу, что два дня провел в беспамятстве и начал календарь на третий день, то это было 29 октября.

- Семнадцатого по-нашему, - посчитал капитан.

- Разве у вас и календарь какой-то особенный? – Иона так поразило это обстоятельство, что капитану пришлось напомнить тему разговора: про то, как его нашли, но не взяли.

- К тому времени я уже открыл для себя силу животного магнетизма лошадей, помогавшую мне не только заживить мои ужасные раны, но и перенести мороз, - продолжал Ион.

- Позвольте, но наука доказала, что животного магнетизма не существует, - возразил капитан, раскуривая трубку угольком из земляного очага и передавая её собеседнику.

- Я не знаю наверное, как объясняется этот феномен, но я желал бы, чтобы после войны европейские ученые исследовали мой организм и разгадали его загадку, - сказал Ион. – Мои страдания от ран были столь нестерпимы, что я искал облегчения самыми необычайными способами. Я поливал мои раны водой и посыпал их снегом, прикладывал травяные компрессы и даже прижигал их порохом. Временами мне казалось, что боли ослабевают, но они возвращались с утроенной яростью, так что лучше бы я не тревожил свои язвы.

Сколько раз я обещал себе стиснуть зубы и терпеть, пока боль не уляжется сама собой, но забывал о своих обещаниях и ставил на себе новые экспериенции. Однажды мне удалось найти в окрестностях кургана роскошную добычу – живую лошадь с перебитыми задними ногами, которая каким-то чудом избежала волчьих зубов и приползла из оврага. Погоня за лошадью заняла у меня весь день, поскольку оба мы ползли на одних передних конечностях, но все же я догнал её и прикончил, изрезав шею тесаком.

Теперь у меня был целый магазин свежей провизии, но распорядиться этой горой мяса было не так просто. Мне надо было ошкурить лошадиную тушу, разрубить её и частями перетащить в мою берлогу, от которой я отдалился на огромное расстояние – шагов двести. Там, в берлоге, запасы конины надлежало законсервировать в ледяном погребке, а уж потом приступить к приготовлению обеда. Это была колоссальная работа, сопряженная не только с титаническими усилиями, но и с некоторой опасностью. Местные волки, которых я отгонял самодельными петардами, отъелись на трупах и обленились настолько, что почти не обращали на меня внимания. Но запах свежей крови мог их привлечь, и мне, даже с моей карманной артиллерией, не удалось бы отстоять свою добычу. Словом, я не имел права на ошибку и решил рассчитать свои действия самым тщательным образом, а пока подкрепиться свежей кровью и скоротать ночь возле горячего туловища.

Между тем, как всегда под вечер, боль начинала разыгрываться. Я размотал свои култышки, заполз в самое чрево разрезанной лошади и приставил больные места к жаркому нутру. Клянусь, что я буквально почувствовал, как боль, подобно жидкости в сообщающихся сосудах, стала перетекать из меня в лошадь. Я угрелся среди горячей слизи, как зародыш в утробе матери, и нечувствительно забылся – впервые за пятьдесят дней.

То были самые счастливые часы моей жизни, часы, когда я себя утратил. И за ними последовало самое приятное пробуждение с тех пор, как я выбрался из материнского лона на белый свет.

«На твоем месте я бы не слишком радовался этому обстоятельству», - подумал капитан.

 

 

- Я проснулся от звуков французской речи. Передо мною, а точнее, надо мной стоял офицер конной гвардии в русских войлочных сапогах белого цвета.

- Валенках, - подсказал капитан.

- Именно. А за его спиною – несколько солдат, замотанных одеялами и дамскими мехами, как дикие американцы. Я ещё никогда не видел воинов Великой армии в таком странном виде. Узнать в них французов можно было разве благодаря шапкам-кольбакам.

- O la la! - воскликнул офицер.

Зажимая носы, солдаты достали меня из лошади, очистили от ошметков и уложили на носилки. Мое появление произвело среди французов настоящий фурор. Вокруг образовалась целая толпа, каждый считал своим долгом сказать несколько сочувственных слов, подарить какой-нибудь сувенир или хотя бы пожать мне руку. Меня укрыли теплой бараньей дохой, и я разрыдался.

Ко мне подошел даже какой-то полноватый генерал в меховых сапогах, лисьем треухе и бархатной зеленой шубе, из-под которой выглядывал гвардейский мундир. Генерал сообщил, что Великая армия одержала несомненную победу под Малоярославцем, а теперь организованно отходит на зимние квартиры в Витебск. Там мы восстановим свои силы и завершим покорение России в следующем году. Генерал поблагодарил меня за службу и пообещал, что мой подвиг не будет забыт. Как только армия остановится на отдых, я буду награжден медалью.

- Затем – Париж, теплая постель в доме инвалидов и ласковая двадцатилетняя вдовушка, - закончил генерал и ущипнул меня за щеку.

После этих слов солдаты почему-то стали кричать «Да здравствует император!» и подбрасывать шапки. Меня понесли в подвижной госпиталь, но все фуры, как и в прошлый раз, были переполнены. Больные лежали даже на крышах, глядя на меня сверху с искренней ненавистью. Нашедший меня офицер, тем не менее, не отступался, словно чувствовал за своего найденыша какую-то ответственность. Он попытался пристроить меня в одном из частных экипажей, тянувшихся по дороге в несколько рядов до самого горизонта. Все эти кареты, брички, телеги и двуколки были до такой степени перегружены барахлом, что едва не обламывались под собственной тяжестью. Беглецы везли с собой мебель, статуи, ковры, вазы, позолоченные зеркала, пальмы, чучела зверей, картины, сундуки, а на вершине этой горы ещё гнездился выводок детей или тявкала моська. Статские господа не испытывали при моем появлении такого восторга, как их соотечественники в мундирах. Все они ссылались на перегрузку, предъявляли какие-то мандаты, якобы освобождающие их от извоза, за подписью самого императора, а то и попросту посылали моего спасителя ко всем чертям.

Тогда офицер выхватил пылающую головню из солдатского костра на обочине дороги, остановил под уздцы первую попавшуюся лошадь и пообещал, что немедленно зажжет экипаж со всем его содержимым, если меня не возьмут.

В телеге сидела актрисочка или кокотка, что, на мой взгляд, примерно одно и то же. Её было почти не видно из-за мехов, коробок и свертков – сверкали только разгневанные глазки. Несмотря на миловидность, она вела себя как истинная фурия.

- Вы не посмеете, я на содержании генерала Брусье! – заявила актриса, потрясая каким-то листком.

- У меня приказ императора поджигать все экипажи, не занятые военными грузами, и я его выполню, - возразил офицер, поднося факел к перине, свешивающейся почти до земли.

- Я дам вам денег, - предложила женщина.

- Плевать на деньги, - сказал офицер. – Этот скромный герой проливал за вас кровь на полях Можайска, а вы не хотите пожертвовать ради него несколькими шляпными коробками. Вы не француженка!

- С каких это пор французские офицеры так разговаривают с дамами? – спорила актриса.

Я следил за этой перепалкой с замирающим сердцем. От настойчивости офицера зависела моя жизнь; я был уверен, что никто из этой орды не проявит ко мне милосердия, если мой спаситель от меня отступится. Со всех сторон нас осыпали проклятиями за остановку движения. Кто-то предложил столкнуть повозку этой шлюхи на обочину. Наконец, дама утолкала свои пожитки и освободила для меня закуток на самом краю телеги.

Офицер отдал мне честь, я помахал ему рукой и только после этого вспомнил, что не узнал имени этого святого человека. Однако радость моя была преждевременна. Я едва удерживался от падения, когда телега подскакивала или кренилась на ухабах, на меня сползал тяжелый кованый сундук, грозивший, в довершение всего, раздавить мою грудную клетку. Да и злобный взгляд французской мегеры не сулил мне ничего хорошего.

Когда мой спаситель скрылся из вида, кокотка елейно спросила, приходилось ли мне бывать в Париже.

- Нет, мадемуазель, но я мечтаю об этом, - отвечал я.

- В таком случае, вам не понять, что вы теряете!

Она выпростала из юбок изящную ножку в зашнурованной ботинке и лягнула меня с такой яростью, что я перелетел через борт повозки. Лишь по счастливой (или несчастной) случайности я не сломал себе шею и быстро перекатился на обочину, чтобы меня не раздавили следующие экипажи.

- Ужели вас никто не поднял? – удивился капитан.

- Ничуть не бывало. Меня ещё осыпали насмешками за мой плачевный вид. Правда, иные чувствительные дамы бросали мне из экипажей горсти монет, но мне от них было мало толку. Золото нельзя откусить, золотом нельзя укрыться.

- Как переменились французы! - сокрушенно вздохнул капитан.

Он решил пока не сдавать Иона в лагерь военнопленных, где беднягу быстро уморят голодом. В конце концов, его жизни и так оставались считанные дни.

 

 

Маргарита выспрашивала Иона, не приходилось ли ему за два месяца встречать в полях хоть одного живого русского. Ион уклонялся от ответа, но наконец признался, что, действительно, был один такой случай. Впрочем, тот русский умер, так сказать, у него на руках и никак не мог быть мужем Маргариты. Он был простой обер-офицер, и его звали Николай.

- Это произошло на первой неделе моих злоключений, - рассказывал Ион. – Я обустраивал свою берлогу и целыми днями ползал в окрестностях редута в поисках пропитания и полезных вещей. На поле не все ещё умерли; иногда до меня доносились человеческие стоны и лошадиный храп, но я не смел ползти на звуки. Я ещё не воспринимал все живое как пищу и опасался, что раненая лошадь может меня лягнуть, а раненый человек застрелить.

День на пятый мне повезло. Я дополз до околицы разрушенной деревни, где были аккуратными рядами разложены сотни солдатских ранцев и скаток. Русские егеря сняли их перед атакой, но не вернулись. В каждом из ранцев я находил что-нибудь съестное: запас сухарей, ломоть сала в тряпице, кулек зерна или несколько картофелин. Я нашел даже щепотку соли, что было для меня дороже целой россыпи алмазов. Из вещей я отложил себе три новые шинели, горсть кремней, набор иголок, нитки и лоскут кожи на чехлы для моих культей и локтей, содранных постоянным ползаньем.

 Я съел на месте ломтик сала, чтобы подкрепить силы, но не причинить себе вреда, запил его водкой из русской фляги и заснул – минут, я думаю, на десять. За все это время, кроме пребывания в лошади, я не забывался долее, чем на четверть часа, из-за непрерывных страданий, голода, холода, боли, а также от страха уснуть и замерзнуть.

Таков человек! Можно ли представить жизнь мучительнее, чем вел тогда я, и могло ли быть для меня что-нибудь желаннее смерти? На что я мог надеяться при самом благоприятном исходе? На унизительное нищенство где-нибудь на паперти сельского храма, где мою добычу будут вырывать из рук другие калеки. Что ожидало меня в том случае, если чуда не произойдет? Ещё несколько дней невыносимых терзаний и лютая смерть среди более счастливых трупов. Но отчего-то я дрался за каждую минуту дополнительных страданий с такой яростью, словно блаженствовал в богатстве, неге и любви.

- Богу так было угодно, - сказала Маргарита.

- Хорош ваш Бог, если он бросает невинного человека в самый ад, не потрудившись его предварительно прикончить, - возразил Ион и пожал руку своей спасительницы, смягчая резкость слов.

- Очнулся я от беспокойства, словно кто-то толкнул меня в бок. Надо было срочно прятать мои сокровища, пока их не обнаружил кто-нибудь ещё. Я набил себе провизией ранец, чтобы отнести его в берлогу, а затем стал собирать в одно место остальные запасы. Солнце клонилось к закату, до темна мне надо было во что бы то ни стало спрятать хотя бы часть провизии и вернуться домой. Здесь, среди обгорелых труб и разбросанных бревен я бы умер на мешках с сокровищами, как какой-нибудь скупой рыцарь.

Я вертелся перерубленным ужом. Пот и кровь с ободранных локтей струились по мне ручьями, но я не чувствовал боли. Никогда в жизни я так не спешил, хотя куда бы торопиться полумертвому человеку, жизнь которого исчисляется часами? Скоро весь луг был усеян выпотрошенными сумками, и мне оставалось хоть как-то упаковать свое добро.

Я соорудил из двух шинелей круглый вьюк и покатил его к остову ближайшей избы, словно трудолюбивый навозный жук. Даже если бы мне не удалось сохранить больше ничего из своей находки, при моем рационе этого запаса хватило бы недели на две, а там… Во весь голос я запел французскую песню, особенно любимую в этом походе:

 

Ou peut-on etre mieux

Qu’au sein de sa famille?

 

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29