Добро Пожаловать

От переводчика

 

Роман «Человек без свойств» Роберта Музиля - один из самых грандиозных мифов литературы двадцатого века, радикальная попытка исследования человеческого существования посредством литературного текста, через практику построения интеллектуальных утопий для духовного освоения мира. На глобальный лад настраивает и программный для Роберта Музиля синтез научного, идеологического и интуитивного познания в ткани литературного языка, стоящий под знаком традиции австрийской интеллектуальной эссеистики начала века. Однако самая яркая составляющая мифа этой книги – её незавершенность. Музиль работал над романом более 20 лет, из которых последние десять были подчинены решению проблемы завершения, черту подвела только смерть писателя в 1942 году.

В начале тридцатых Музиль создал интегральную схему последней части романа, в которую наряду с новыми текстами вошел ряд ранних отрывков начала 20-х годов. В их числе – «Путешествие в рай», во время которого брат и сестра совершают инцест, сцена соблазнения Диотимы в «Парковом празднике» и «Остров здоровья». Последний содержит рассказ о попытках Клариссы вовлечь в свое безумие главного героя романа, носившего в ранних отрывках имя Андерс (нем. другой, иной), позднее со сменой романной концепции измененное на Ульрих.

Работа по воплощению схемы была осложнена исторической обстановкой и рядом проблем содержательного характера. Даже изучив огромную массу черновых набросков, невозможно сказать, отказался ли Музиль от исходной схемы. Он твердо запланировал переработку ранних отрывков, и к «Острову» оставил достаточно конкретные указания: он планировал сократить время действия до одного дня, отказался от изображения сексуальной связи между Ульрихом и Клариссой (дело должно было дойти лишь до «готовности» Клариссы). Но Музиль не написал сцену заново, уйдя с головой в переработку четырнадцати гранок к продолжению второго тома.

Несмотря на то, что «Остров» не принадлежит к канону «Человека без свойств» и был написан в период, когда романная концепция была принципиально иной, его включение в план завершения на позднем этапе придает ему иной, мерцающий статус по отношению к другим ранним фрагментам. Я надеюсь, что читатель, знакомый с романом Музиля, заметит, насколько отличается отрывистый стиль наброска от плавного хода эссеистического стиля канонической части романа, и сумеет по-своему адекватно оценить его значение для ненаписанной последней части романа.

                                                                                           

                                                                                                                     Елена Петрова

 

 

Роберт Музиль

 

Остров здоровья

 

Около одиннадцати вечера, напоминавшего запоздалую мартовскую ночью, когда  звезды подрагивают за пеленой мороза, Андерсу на дороге домой через сад встретился телеграфный курьер. В свете лампы на белой стене он вскрыл депешу и прочел ее. Она была длинной и спутанной, но написанной в ритме, лишавшем всякой способности к рассуждению. Он взмывал стрелой вверх меж тесно стоящих стен, разносился причудливыми извивами; нечто невидимое каталось, билось и металось над кронами деревьев и кровлями домов. Остро изогнуто, как приподнятые брови, возвышалось над всем этим небо, звезды были мерцающе холодны.

 

Андерс отправился в путь, и, когда встретил Клариссу, они нашли недалеко от побережья прекрасное место. Это был небольшой, близко к земле расположенный остров, несший на себе старый, полузаброшенный форт, а к подножию острова была придвинута гигантская песчаная коса с деревьями и кустарниками - будто большой пустой остров, принадлежащий им одним. Казалось, в прочность косы не очень-то верили, поскольку на ней не было признаков поселения или раздела территории. Нашлась лишь одна полуразрушенная хижина для хранения сетей и других рыболовных снастей, но и она была покинутой и начала разваливаться. Необузданно сожительствовали ветер, волны, белый песок, колкие травы и множество мелких зверей; созвучие жизни было здесь пустым и мощным, словно били одно об другое два жестяных корыта.

 

Позади, на настоящем острове, стояли высокие, поросшие зеленой плесенью крепостные стены; орудия, внушавшие, подобно доисторическим животным, не страх, но удивление; сточные канавы, вблизи которых обитало множество жутких крыс; и в середине, среди крыс - небольшой кубик постоялого двора с четырехсторонней пирамидой крыши под густыми кронами деревьев, на котором жили Андерс и Кларисса. Одновременно он служил в столовой форта, и целыми днями вблизи повсюду стояли темно-синие солдаты с желтыми повязками на рукавах. Собственно, в этом не было чувства людской жизни, но скорее опустошающее сердце и щемящее чувство, как при депортации или тому подобном. Это впечатление усиливал вид молодых мужчин, прогуливающихся с ружьями под рукой на фоне прикрытых брезентом орудий; кто поставил их туда, где, в какой дали находился мозг этого безумия, выражавшегося здесь в безрадостном, педантичном, кататоническом автоматизме?

  

Это был подходящий остров для Андерса и Клариссы. Андерс окрестил его островом здоровья, поскольку на нем, на этом темном фоне светлой становилась любая безумная мысль. На небольшом постоялом дворе они занимали комнату, в которой не хватало даже самой необходимой мебели, но с середины потолка свисала стеклянная люстра, а на стенах висели большие зеркала в разрисованных стеклянных рамах. Когда они смотрели с острова здоровья назад, на жилой остров, тот со всеми его пушками, бойницами, гребнями бастиона, домиками и деревьями стоял, похожий на разинутый, беззубый, расшатанно-темный, безумный рот, а, когда они оттуда смотрели на свой остров, тот парил в воздухе, словно был лишь миражом.

  

Вскоре они повсюду стали находить таблички, гласившие, что на этих островах запрещено рисовать с натуры. Такие таблички находятся вблизи военных укреплений по всему миру, но Кларисса сказала: «Сколько возмущения бы вызвало, если бы где-нибудь на земле было место с табличкой: «Молиться запрещено!» Как все они лгут, притворяясь, будто знают, что такое искусство!» Андерс ответил через несколько мгновений, во время которых его затронули странные идеи: «Можно представить себе свято ожесточенного шпиона, который бы выдал врагу планы этих укреплений». Но то, что им запрещалось рисовать, натолкнуло их на другую мысль, которую они поначалу стали воплощать как месть. Кларисса мало спала; иногда она вставала уже при первых признаках рассвета и переправлялась на остров, Андерс неторопливо следовал за ней при дневном свете и не мог видеть Клариссу, лежавшую далеко за какой-нибудь песчаной складкой или небольшим холмом. Но стоило ему пройти несколько шагов, как он натыкался на след. Это могли быть два камня, а на них перо – это значило: я хочу тебя видеть, иди ко мне, но твои поиски продлятся дольше, чем птичий полет. Или на дороге, по которой он шел, лежал круглый, специально выбранный камень, и это значило: я - крепка, сильна и здорова. Но если то был кусочек угля в белом песке, он означал: я сегодня черна, мрачна и грустна. И таких знаков было множество. Спичка означала: я горю, пылаю и жду тебя. Два больших камня, обращенных друг к другу спинами: я на тебя злюсь. Раздвоенная ветка в кусте с привязанной к ней лентой: если дорога и разделит нас, то я обращу к тебе мой лик и притяну тебя к себе.

  

Потом к ним добавились рисунки на песке. Стрелы и круги, горящее сердце и поднявшаяся на дыбы лошадь, обычно лишь намеченные столь немногими линиями, что понятны были только посвященному и представляли собой сжатый язык, в котором громоздились друг на друга удары сердца. Они оставляли эти знаки на песке, выцарапывали их на балках хижины или гладкой поверхности камня, забывали их, несколько дней спустя вновь находили и пылали от счастья.

«В Помпее, – сказал Андерс, – нашли слепок женщины, который пары, что растворили ее тело за долю секунды, окутав его ужасающим потоком огня, впечатали в каменеющую лаву подобием статуи. Полуголая женщина, сорочка на которой задралась до спины, когда она, застигнутая на бегу, упала вперед на протянутые руки, с небольшим узлом неаккуратно подобранных волос, прочно закрепленным на затылке; она не казалась ни красивой, ни уродливой, не располневшей от достатка, ни истощенной бедностью, ни искаженной страхом, ни застигнутой врасплох, но именно поэтому эта выпрыгнувшая из постели и отброшенная на живот много столетий тому назад женщина осталась столь несказанно живой, что вот-вот, казалось, встанет и побежит дальше». Кларисса поняла его слово в слово. Когда она рисовала свои чувства и мысли на песке единым знаком, полнившимся ими, как лодка, что едва выдерживает многообразие груза, и потом целый день над ним веял ветер, по нему пробегали звериные следы, или оставлял оспины дождь и стирал четкость линий, как жизненные заботы стирают лицо; и особенно, когда накрепко все забудешь, и лишь случайно натолкнешься на него, и вдруг стоишь сам перед собою прижатый к секунде, полной чувств и мыслей, ушедший в себя, потонувший, смытый, маленький и едва заметный, но вросший меж лево и право, не истаявший, не робеющий в живом окружении трав и зверей, ставший миром, землей, - тогда…? Трудно сказать, что тогда, остров населялся множеством Кларисс; они спали в песке, носились на свету по воздуху, вопили из птичьих глоток, было упоение в том, чтобы повсюду прикасаться к себе, повсюду натыкаться на себя, несказанная чувствительность; из глаз этой женщины рвалось опьянение, заражавшее Андерса: так вид наслаждения одного человека разжигает сильнейшее пламя в другом. «Бог знает, что это такое, - думал Андерс, - то, что заставляет влюбленных вырезать первые буквы своих имен на коре дерева, которое потом продолжает расти вместе с ними; что произвело на свет печати и гербы; магия выглядывающих из рам картин; чтобы завершиться следом на фотографической пластинке, потерявшим всякую тайну, поскольку он – снова почти реальность».

 

Но было не только это. Была еще и многозначность. Что-то было камнем и означало: Андерс; но Кларисса знала, что оно было большим, чем Андерс и камень – всем твердокаменным в Андерсе и всей той тяжестью, что удручала ее, и всем откровением мира, которое приходило, стоило только понять, что камни были, как Андерс. Или раздвоенная ветка и ямка в песке означали: здесь Кларисса, но вместе с тем: она – ведьма и скачет на своем сердце. Многие чувства, обычно раздельные, теснились вокруг такого знака, никогда нельзя было знать, какие, но Андерс постепенно открывал и в своих ощущениях такую же непрочность мира. Выделялись особенные, открытые Клариссой ходы мыслей, которые он почти научился понимать. Непрочность: Кларисса некоторое время видела вещи, которые обычно не видят. Андерс прекрасно мог это объяснить. Возможно, это было безумием. Но лесничий на прогулке видит иной мир, чем видит ботаник или убийца. Женщина видит ткань платья, художник на его месте – море текучих оттенков. Я могу увидеть в окно, тверда или мягка какая-нибудь шляпа. Когда я смотрю на улицу, я вижу и то, тепло там или холодно, веселы, печальны, здоровы или больны люди; так вкус плода уже содержится в пальцах, которые касаются его. Андерсу вспомнилось: если видишь что-то шиворот-навыворот, например, в объективе небольшого фотоаппарата, то замечаешь вещи, обычно незаметные. Раскачивание деревьев и кустов или голов, которые невооруженному глазу кажутся неподвижными. Или до сознания доходит, как подпрыгивает человек при ходьбе. Изумляешься постоянному беспокойству вещей. Таковы же не воспринимаемые двойные картинки в поле зрения, ведь один глаз видит слегка иначе, чем другой; последовательные зрительные образы растворяются тончайшим цветным туманом на фоне видимого в данный момент; мозг подавляет, дополняет, формирует мнимую реальность; ухо не слышит тысячи шумов, производимых собственным телом, кожа, суставы, мышцы, внутреннее Я посылают перекличку бесконечного числа ощущений, что молча, слепо и глухо исполняют танец так называемого бодрствования. Андерсу вспомнилось, как однажды он не очень высоко в горах, но ранней весной угодил в снежную бурю; тогда он шел навстречу друзьям, которые должны были взобраться вверх по дороге, и уже начал удивляться тому, что все еще не встретился с ними, как вдруг погода переменилась, ясность омрачилась, налетела ревущая буря, и снег стал срываться на одинокого путника плотными тучами острых ледяных игл, словно хотел отнять у него жизнь. Хотя Андерс уже через несколько минут нашел убежище в заброшенной хижине, ветер и снег пронзили его до костей, а ледяной холод, борьба со стихией и мощью снега вскоре изнурили его. Когда непогода миновала столь же быстро, как пришла, он продолжил свой путь, и он не был человеком, которого могло напугать такое событие, по меньшей мере, его сознательное Я было вне возбуждения и вне всякой переоценки преодоленной опасности, он даже был в приподнятом настроении. Но должно быть, был все же потрясен, поскольку вдруг услышал приближающихся людей и весело окликнул их. Но никто не ответил. Он еще раз громко крикнул, поскольку в снегу легко сбиться с пути и разминуться, и побежал так быстро, как мог, в направлении, в котором услышал голоса, ведь снег был глубок, он был не готов к этому и поднимался без лыж и шипов на ботинках. Пройдя около двадцати пяти шагов, на каждом из которых он проваливался в снег выше колена, ему пришлось остановиться из-за усталости, но в этот миг он снова услышал громкие голоса так близко, что непременно должен был увидеть говорящих, которых нечему было от него заслонить. Но не было никого, кроме мягкого, светло-серого снега. Андерс сосредоточился, и разговор стал более четким. «У меня галлюцинации», - сказал он себе. Тем не менее, он снова покричал; безуспешно. Он стал бояться и проверять себя разными способами, какие только приходили ему в голову, говорил громко и связно, производил вычисления в голове и выполнял руками и пальцами сложные движения, требующие полного самообладания. Все получалось, но явление не пропадало. Он слышал целые разговоры, полные неожиданного смысла, звучно многоголосные. Он рассмеялся, счел происходящее интересным и начал наблюдать за ним. Но и от этого явление не исчезло и отзвучало только, когда он повернул назад и спустился на несколько сотен метров, в то время как его друзья шли совсем по другой дороге, и поблизости не было ни души. Столь непрочна и растяжима граница между безумием и здоровьем. Его не удивляло, когда Кларисса будила его поздно ночью и утверждала, что слышала голос. Когда он начинал ее расспрашивать, оказывалось, что это не человеческий и не звериный голос, но «голос чего-то», и тогда внезапно он и сам слышал шум, который ни в коей мере нельзя было отнести к какому-либо из существ вещного мира, и в следующее мгновение, в то время как Кларисса дрожала все сильнее и сильнее и распахивала глаза подобно ночной птице, казалось, что нечто невидимое скользило по комнате, задевало зеркала в стеклянных рамах, невидимо напирало, и в Андерсе панически вздымался не один страх, но целый клубок страхов, так что ему приходилось призывать весь свой разум, чтобы противостоять себе и успокоить Клариссу.

  

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29