Добро Пожаловать

Любовь Александровна Москвичева

Германия, рассказанная сыну

(Фрагменты книги)
 


1
 

Петр Федорович

Монастырь закрыт, перед ним прямоугольная могила павших революционеров, посреди заколочен досками памятник Александру I. Задувает ветер. Деревьев нет, но вся Александровская в опавших листьях. Шурша ими, я иду и плачу. Слезы так и катятся. Ни от чего. Просто так.  

В Таганрог рано приходила теплая весна, снег быстро таял, и через неделю все зелено. А когда зацветали каштаны, меня отвозили к отцу в колонию Оболенская. Там меня ожидало отсутствие сверстников. Зато проходило лето среди зелени и ящериц. Я наблюдала, как кошка ловила их за хвост, и он оставался живой, а ящерица убегала! Что это? Как это может быть?


Я помню отца с трех лет.
Он был высокий и с усами. Все называли его Петр Федорович, но по-русски он говорил с акцентом. Петер-Теодор был один из полутора миллионов австро-венгерских и германских военнопленных, оказавшихся после первой мировой в России. Был ли он австрийским подданным или немецким, этого я не знаю. Южный Тироль чей был тогда?  
В детстве отец был баловник. Рассказывал, что на уроке снял однажды протез с ноги учителя, за что дома отец заманил его игрой в мешок – и хорошенько отлупил.  
Семья его жила заграницей – в Австрии? в Германии?  Я помню фотографию, на которой его старший брат и две сестры. На старшей белая блуза, черная юбка. На младшей передник. Брат, тоже усатый, и в черном костюме. Он работал по линии школьного образования, старшая сестра имела пансионат, младшая стала потом учительницей.  
Рассказывал, что в горах у них был  коттедж «с этажами». Там он проводил летние каникулы, потом снова уезжал учиться в Англию.
В первую мировую войну последней вступила Велокобритания, которая объявила войну Германии 22 августа 1914. Прервав обучение в Англии, папа вернулся домой, чтобы записаться добровольцем. Я всю жизнь храню фотографию, где он сидит во френче с незажженной сигаретой и каким-то свернутым в трубку документом. По бокам раскладного стульчика огромные валуны, на заднике альпийский пейзаж.


В Таганроге к отцу приезжал знакомый, тоже бывший военнопленный, по имени Маттеи. Он был женат на русской. Когда Маттеи оставался на ночь, я наблюдала за ним из своей кровати через маркизетовую занавеску. Все уже спали, когда он начинал свой ужин. Ставил на стол две стопки, миску. В миску наливал водку, крошил туда хлеб. Потом наливал обе стопки водки и начинал разговаривать на чужом языке – я представляла себе, что с Человеком-Невидимкой. Чокался со стопкой напротив и выпивал свою. Потом Матеи наливал себе снова. И снова начинал беседу.  Мне никогда не удавалось их пересидеть. Я засыпала…


Когда принимали в комсомол, я сказала, что мой родной отец другой,  бывший военнопленный…
- Ты на его фамилии?
- Нет.
- А зачем ты нам это говоришь?
Они посмеялись, а я оскорбилась. Весь энтузиазм погас.  



Приходит мальчик:
- Твой папа у нас на Лермонтовском переулке.
Папа пришел туда, где мы раньше жили. А  теперь там жил мой брат.  
Я взяла Земфиру и пошла. Годика ей не было. 1938. Январь, февраль? Папа одет был тепло, на мне зимнее пальто, и Зика в одеяло завернута. Месяцев 7. Я была очень измучена, худющая, страшная.
Он меня обнял, поцеловал.

- Что с тобой, ты болеешь?
- Нет.
- Такие фигуры я видел только в Англии. Манекены в витринах.  Ты как манекен. Пойдем, где ты живешь?
Он нес свою внучку. И коньяк. Бутылку. Сказал, что спешит, что его привезли в Таганрог всего на пару часов - попрощаться с родными.  
- А куда ты уезжаешь?
- Меня арестовывают.
- За что?
- Ни за что. Как всех арестовывают.
Я очень расстроилась. Пришли на Карла Либкнехта, 3. Там ажиотаж, я бросила дом незапертым. Папа представился:
- Я отец Любы. Очень спешу...
Сели за стол. Свекор говорит, а какое ты имеешь отношение к Любе? Ты никто.
Папа говорит:
- Но сам ты уверен, что твои дети - твои?  
Свекор смеется:
- У жены спрашивай.
- А мне не надо было спрашивать. Я знаю, что это моя дочь.
  

Я пошла в прокуратуру к следователю Волошину, с которым, когда мне было четырнадцать, в станице ездила на повешение. Красавец казак. В бурке ходил, в папахе. Обещал навести справки.
Навел. Папа находится в Ростове. О нем не волнуйся, думай о себе. У него язвенная болезнь желудка, и по состоянию здоровья его пристроили на кухню. Больше не приходи, не обращайся ни к кому. У тебя фамилия другая, и отношения ты к нему не имеешь.
Я обиделась на Волошина.


  
II

Лео или СС в действиии


Перед тем случилось у меня большое несчастье. Одевалась я из приданого в то, что оставалось от мамы. Сарафан в мелкую клеточку, черно-белую, блузка, комбинация, чулки, трусики. Все повесила во дворе. Украли, несмотря на забор. И осталась я - одно платье, сарафан и вышитая мною крестом украинская блузка, батистовая (со мной была в Германии). Платье было сатиновое…


Воскресенье. Полдень. Жара, и как-то томительно на сердце. Гнетущая тишина кругом. Я перехожу нашу улицу, направляясь к Вале Медведевой, когда по громкоговорителю вдруг Левитан:
- Работают все радиостанции Советского Союза… Фашистская Германия вероломно напала на СССР!
И выступает с речью Молотов.
Война!
Враг будет разбит!
Конечно, будет! Ведь сколько раз уже на нашу страну нападали на Дальнем Востоке, и враг был разбит. И финская война быстро закончилась победой.
День был невероятно жаркий, маревом обещал зажарить все на этом свете. Мы храбрились, но ко второй половине дня стали чувствовать, и особенно я, что лишились дома. Валя сказала, пойдем. Народ толпился у столбов, но, кроме песен, сверху ничего не передавали…
На следующий день Виктор получил повестку. Я и свекровь проводили его на «подкидыш» - соединявший Таганрог со станцией Марцево, по которой шло центральное движение (теперь этой станции нет). На вокзале все плакали. Провожающие толпились у вагонов. Молодые, старые, дети. Все плакали, мы тоже. Слезы, причитания со всех сторон оглушали горем безутешным. Жизнь кончена, наступила неизвестность. Сиротство мое! Никогда не покидавшее мое сердце чувство. Страшное ощущение, что остаешься один на земле.  



Братья эвакуировались в Сибирь вместе с 65-м заводом, на котором работали (так называемый «комбайновый», хотя все заводы наши работали для армии. И металлургический завод, и 31-ый – самолеты строил, и новотрубный, и кожевенный, и мыловаренный, и рыбный – все!)
Я пошла работать в военный госпиталь, который устроили в школе № 4. Командир госпиталя был Ковалев (или Коваленко?). Должность моя секретная. В моих руках все паспорта, все красноармейские книжки, все тайны, которые нужно было регистрировать… Могли быть шпионы.  
Встретила Женю Климашову-Зак, не удержалась:
- Работаю статистом в госпитале, получаю 600 рублей (на фабрике 280 имела).
Она своей подруге Соне сказала, Соня - лет 26 той было, член партии, высокая, худощавая - пошла в исполком: там-то работает такая-то, комсомолка занимает место члена партии. И ей дали направление.
А меня в физиотерапию.
Медсестрой.
Коллектив принял меня с радостью. Доктор Варфоломеева Оксана Тимофеева – пшеничная коса ниже колен, очень красивая коса, сама некрасивая. Старшая сестра кабинета Сапрун, работала на диатермии, и Софья Ароновна - приехала из Ленинграда к дочке-актрисе, а Ленинград уже попал в блокаду, и она очень волновалась о муже-профессоре, который читал лекции в институте. Добровольно пришла  массажисткой работать. Я ее просила научить массажи делать.
- Тебе визажисткой надо быть. У тебя слабые руки.
Меня воспринимали как наивного ребенка. Я и была ребенком, хотя сама уже и мать.

Все оборудование немецкое, новенькое. Кабинет физиотерапии, три аппарата диатермии (вскоре летчикам с ранениями в ноги будут прикладывать пластинки, которые вытягивали осколки наружу так, что можно вытащить пинцетом). Четырехкамерная ванна была одна. Электрованны - полуовал с лампочками. Ионтофорез, три лампы соллюкс, лампы кварц - сушить раны…
Но пациентов пока не было.

Нас заставляли нести дежурство днем и ночью, по два часа стоять с винтовкой.
Мне заступать в 18:00. Платье на мне маркизетовое, без жакета. Отстояла два часа, в десять снова заступила – темно, страшно, холодно. Школа-госпиталь спускается в Греческий переулок, где живут рабочие, там в барские виллы населили их, как мух, и в ванные населили, и в туалеты…
Вдруг слышу кого-то.
- Кто идет?
Молчит.
В третий раз спрашиваю – молчит. Я взвела курок, но выстрелить испугалась, бросилась бежать. Уронила лапку – затвор. Стала ползать, искать. Нашла. Прибежала, вся дрожу.
- Я боюсь там стоять одна.
Начальник военный, судить меня хотел, что ушла с поста. Но коллектив докторов  спас. Потому что я вольнонаемная была.

Виктор прислал письмо и адрес. Новочеркасск. Свекровь пристала – съезди и съезди. Я отпросилась у начальницы, комендант города дал пропуск на выезд. В поезде встретила военного с нашей работы. Место мне уступил. Я сидела у окна, он стоял всю дорогу. Народу, как сельдей. Поезд шел без света.
Приехала. Шла-шла вдоль домишек. Пыльной дорогой.
По адресу никого не нашла, все на окраине копали траншеи. Передала Виктору чемодан с яблоками. Он сказал, что едет в Москву в школу связистов. Погибнет он на Курской дуге, но об этом я узнаю только после войны…

В июле стали поступать первые раненые. Моя врачиха и сестра говорят – нечего тебе идти. Сижу в кабинете физиотерапии. Напротив перевязочная. Открывается дверь – начальник госпиталя товарищ доктор Коваленко.
- Почему не на приеме раненых?
- Мне стыдно туда идти.
- Это еще что такое? Быстро туда!
Я помчалась. Стала у окна, плачу горькими слезами. Как я буду мыть мужчин? И вдруг стоны. Я повернулась – и больше не видела ни мужиков, не видела ни пенисов, не видела ничего. Только обмывала и отправляла в палаты.
На собрании начальник колол нашу врачиху: мол, берегли Москвичеву, а она работала лучше всех.

Госпиталь был мужской, но поступили две раненые девушки. Заведующая терапевтическим отделением Майзель в своем отделении освободила палату. Перевязанная голова. Расстегнутый серый халат. Запомнилась грудь огромная, рука на «самолете» и что матерщинница. Вторая лежала под одеялом - без рук, без ног. Муж ее начальник поезда был. Нам запрещали общаться с ними, но мы украдкой, по одиночке и группами, все-таки с ними виделись.  
Два друга – юмористы. Сам на процедуры не идет, опирается на меня, как бы не может идти… Вдруг начальник госпиталя: «Смирно!» Он руки от меня убрал. Так его крыл! Стали ходить сами. Летчики. Здоровые жеребцы…
Если выпадала свободная минута, я начинала скручивать бинты, потому что сестра не успевала одна. Быстро-быстро скручивала. Когда наш кабинет закрывался, старшая сестра вместо отдыха гнала меня в столовую работать. Я приношу кашу, солдат просит еще. На кухне не дают. Ругают и на кухне, и солдат ругает – матом. Обжираю я его, дескать. А я никогда еды солдатской не трогала – Боже упаси. У нас буфет был специальный, брала чашечку простокваши или сыворотки подслащенной, как кисель – это была моя еда. А зарплату отдавала свекрови.
Моя доктор или Софья Ароновна пожаловались комиссару на старшую сестру.
Ковалев мне:
- В перерыв приходите читать газеты и журналы. Вам полагается отдых.

Раненые рассказывали, как немцы жгут, убивают, расстреливают, насилуют. Другие говорили – мы близко их не видели, бежали. У одного пятка была срезанная, у другого пенис срезанный, на стороне лежал.
- Сестра, будет хуй работать?
Я жаловалась доктору, считала, что хулиганит, смеется надо мной.
- Он не хулиганит, для мужчины это очень существенно. Вы представляете?
Я не представляла. В моих глазах он хулиган был, этот пожилой дядька:
- Сестра, посмотри, ну, как у меня там?

Я пошла к Шульману, дирижеру оркестра, где играл мой муж (Виктор был слесарь-лекальщик и подрабатывал на трубе). Стала говорить об ужасах, рассказанных нам ранеными солдатами и офицерами. О том, что немцы делали с евреями. Он мне сказал, что это ерунда, не может быть:
- Немцы – культурный народ.  


Работала с утра до 8-9 вечера. Иду домой - обязательно навстречу старшая сестра: пожалуйста, посиди у больного. Иду. Ну, и час и два, а оставить его все не могу. То нормальный человек, то глаза чуть ли из орбит не вылазят… Один раз больной меня чуть не задушил, в агонии был. «Напишите письмо – Лидочке! Мамочке!»  А потом хватает меня за руки. Вскакивает. Чуть не задушил. Я уже кричать начала. В одиночных палатах, оказывается, смертники были.
Белорус, летчик, лейтенант. В ногу ранение. После госпиталя дали отпуск. Попросил, чтобы я его поселила. Я устроила к знакомой женщине, у нее свой дом был.
Один был, звали Миша. Его охраняли, шишка какой-то. Как увидел меня, схватил за руку, не отпускал, просил, чтобы я сопровождала его в самолет. Требовал, чтоб именно я.
Был больной, притворялся, что парализован. После контузии. Его разоблачили.
Прихожу утром – пустая койка. Увезли…
Приходит азиат, смотрит на меня. Таджик. Говорил докторше, что женится на мне. Они смеялись: куда увезешь, где будете жить?
Доктор сказала:
- Бедный мальчик, жениться собирается. А после госпиталя не домой поедет, а под трибунал.
Самострел…
Я покупала раненым по их просьбе одеколон «Тройной», зубной порошок, расчески. Но водку не покупала. Это было запрещено. Теперь об этом жалею. Неизвестно, что с ними потом сталось…
Вечером домой. Солнце зашло, сумерки, а Зика моя болтается. Во дворе золовка с сыном беременная, тоже из Москвы, не смогла уехать –  не могли разве моего ребенка уложить? Купаю, стираю, на сон остается два-три часа.

Слушала в госпитале радио, ничего не понимала. Сводки Совинформбюро: столько убили, столько взяли в плен, а потом вдруг – отошли. По стратегическим соображениям. На заранее подготовленные позиции. А позиции эти – назад столько километров...
Не стала больше слушать.
Было чувство, что нас бросили. Что дела до нас никому нет.


Заболел палец, средний.  Доктор говорит: завтра не выходите. Парьте день и ночь, а послезавтра придете, будем оперировать.
День парила, ночь парила. Утром перевязываю руку, вдруг прискакивает моя сестра Полина. Увидела меня и села:
- Думала, ты уехала.
- Куда?
- Госпиталь твой ночью эвакуировался.
- Как?!
Мне в голову все эти рассказы раненых… А меня бросили. Как отец бросил, так и тут.
Я оделась и бегом.
Дзинь-дзин – только потом поняла, что это пули свистели мимо.
Прибежала в госпиталь. Старшая сестра плачет, Софьи Ароновны нет. Еще там были девушки - все плачут. Паспорт мой! Я в кабинет статистики. А там на полу куча документов. Паспорта, военные книжки. Выше колена. Роюсь, роюсь, своего не нахожу. Что делать? Взяла спички – жечь их в печке. Не горят. Сижу, жгу.
Тут вскакивает незнакомый военный – матом на меня:
- Вон отсюда! Немцы в городе!
Я повертелась, из нашего кабинета захватила бидон Софьи Ароновны, ее плед, и рубашечку, что докторше  вышивала  (после войны сестра, сохранив в целости, вернула). И домой. Без паспорта…  


Вышла, иду по улице Ленина. Мимо танки, я танков никогда не видела, на танках военные в черной форме с красными пионерскими галстуками, с красными бантами. Подумала, что наши. Мало ли что военный сказал? Никогда его не видела. Может, какой-то враг, шпион…
Танки шли еле-еле, прямо с тротуара я к ним обратилась. По-русски.
Улыбаются. Отвечают по-немецки.
Поняла, что враги.
Побежала.
А в совпартшколе – уже полно военнопленных. Час-два прошло – уже полно.
Кричат из окон:
- Я с Таганрога… Передайте родным!
Бросают записки, я хватаю. Одной рукой, левая перевязана. А немцы, которые охраняли совпартшколу, два-три солдата, стали в меня стрелять. Пули рядом по мостовой цок-цок.
Я кричу по-немецки:
- Что ты делаешь? Ты же мне руки прострелишь!  
Улыбается. Затвор передергивает. Стреляет.
Четыре-пять записок принесла домой. Свекровь разнесла потом по адресам.


Только вернулась домой, свекровь посылает в магазин.
- Люди несут рыбу, из кондитерской искусственный мед – иди и ты, хоть что-нибудь принеси!
Дала бидончик.
Зашла во двор кондитерской. Там в уровень с землей цистерна с медом, к ней не подойти. Скользко, залито медом. Народ говорит, уже пара людей там утонуло. Меня толкают, рука болит уже до шеи!
И я ничего не смогла достать.
Когда возвращалась, увидела на площади, где трамвайное кольцо, рядом с разрушенным собором, брошеную легковую машину, черную, и три трупа. Один с дыркой в виске. Лежали посреди площади навытяжку, с закрытыми глазами, в кожаной одежде - шофер, еще один в коже и один в шинели… в одну линию, но разного роста. Люди останавливались, смотрели. А мужчина - черный с усами и в форменной, но невоенной фуражке - забирал у них документы. Когда он поднялся, я на него посмотрела – что он делает? Он пошел. А я за ним. Дома. Двор. Он сворачивает. Я спрашиваю:
- Зачем вы взяли, отдайте мне, я сохраню их… - Потому что он мужчина, должен воевать идти…
Он молчит, входит в ворота…
Дальше я не пошла.
Я думала, что Таганрог наши сдали нарочно, как сдавал Москву Кутузов.

Свекор со свекровью:
- Давайте закапывать вещи. А то придут мародеры.
Под мусорным ящиком во дворе выкопали яму и замаскировали. Закопали пальто Виктора, костюмы, его и деда… У меня рука болела, они сами копали.
Я открыла трубу в печке, сожгла комсомольский билет и трудовую книжку. Теперь я готова была к смерти. Вымылась, надела сатиновое платье, черное с цветочками и села. Думала, сейчас нас будут убивать. Сидим-ждем.
Немцы зашли в дом без стука, никто с ними не здоровался, и они не здоровались, походили кругом, посмотрели, взяли чашки, пожрали в комнате консервы свои (у нас ничего не было) и ушли. Все свое съели, одни пустые банки оставили…
Впервые увидела вражеские лица. Мне они показались отрешенными. Не были похожи на оскаленных самураев с карикатур.  Я стояла во дворе, готова была к смерти, но проходившие мимо солдаты - с одинаковым пустым взглядом, уже как будто не на земле - были, как тени среди нас. У меня пропало  чувство страха, я почувствовала боль наших парней, которым сию минуту там, на передовой,  может быть, так же в глаза смотрит смерть.
Свекровь сказала:
- Вот нахалы, все сожрали…


На следующий день весь город облеплен бумажками. Столбы с молчаливыми громкоговорителями. Народ читает, расходится молча.
Регистрация всех. Поголовная. Кто уклонится, будет расстрелян. Комендантский час. C 4 дня до 8 утра. Кого застанет на улице патруль, будет взят в заложники. При попытке бежать – расстрел на месте. Если убьют одного немца, 10 заложников расстреляют. Все, что я видела… Расстрел, расстрел.
Так началась дальнейшая жизнь – прозябание между небом и землей.

 

Комендантский час начинался, как только на улице серело. Мы были с Валей у меня. Вечером вдруг снова артобстрел. Мы жили напротив друг друга. Но у нас дом деревянный, а у них каменный. Свекровь, которая даже грозы боялась, с утра ушла к Медведевым, где был подвал. Она все время туда ходила, а свекор оставался дома. Не боялся смерти.
А нам стало страшно.
- Давай к тебе в подвал.
Вышли и за калитку. Только перебежали улицу, как нас сцапали:  
- Хальт!
Мы стали говорить, что тут живем – вот наши дома.
Никаких! Сказано им - выполняй. Повели нас. Один впереди, другой сзади.
Где детдом был мой – там часть немецкая. Рядом с детдомом новый дом, построенный какими-то русскими, куда нас и привели.
Доложили и ушли.
Сидят за столом – начальник части, и еще один молодой. Высокий блондин. В серой форме оба. У начальника на левой петлице много звезд, а у молодого одна-две. На правой у обоих по два зигзага. Одинаковых. Как молнии.
Начальник пьян. На столе суп, который показался мне молочным.
- Садитесь!
Сели.
Солдату:
- Принесите две тарелки!..
Солдат принес тарелки, налил нам, поставил на скатерть.
- Ешьте!
Валя сразу за ложку и хлебать. Начальник ложку взял, а там поросячья ножка. Молочный суп, может быть, я и стала есть, но тут меня чуть не вывернуло: я не люблю свинину, а потом это ребеночек, лапка маленькая, а я с детства любила поросят. У меня на лице всегда было что в мыслях - брезгливость появилась. Такую скорчила гримасу, что он сразу стал орать.
- Юде?!
Я по-русски:
- Нет.
- Коммунист?
- Нет.
- Комсомол?
- Да!
- Расстрелять!
А у меня страха нет, только зло. Молодой уводит меня в другую комнату, свет горит, достает пистолет, наводит на меня. Я стою в простенке у окон, смотрю на него зло. Он стреляет. Я ничего не вижу, ничего не слышу – как оглохла. Только почувствовала. Мимо левого уха. Даже обожгло немного. Выстрелил – и палец ко рту. Молчи, мол. Вернулся в комнату.
Я стояла, как столб.
А Валька там ест. Начальника тем временем уволокли. Потом Валя сказала, что, отдав приказ меня расстрелять, тот сразу головой на стол.
Молодой привел нас домой.
Cказал, что его зовут Леопольд Хупфельд. Я подумала тогда, что фельд - это поле, степь. А что такое хуп? Гудок, сигнал?

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29