Добро Пожаловать

Николай Пырегов

  

Воронеж

Окончание

  

 

     Утром Марина разбудила меня поцелуем. Таким, какие я любил больше всего.

     Конечно, многоуважаемый доктор Фрейд писал, что сами по себе половые органы почти никогда не считаются красивыми, характер же прекрасного, как будто, всегда связан с известными вторичными половыми признаками, но Марина так не считала и обожала мои первичные. Находила их изумительно изящными, восхваляла всякими нежными словами, сжимала, гладила и целовала взасос, тая от удовольствия. Самозабвенно, подолгу, насколько, конечно, позволяли обстоятельства. Глаза её при всём этом сумасшедше косили, и я понимал, что она на том же самом седьмом небе, что и я, а то и на одиннадцатом.

     Сразу же вслед за мной она издала томительный выдох и распрямила спину. Томно что-то прорычав и облизнув губы, она накинула мою рубашку, влезла в мои тапочки и весело отправилась с голыми коленками на общую нашу коммунальную кухню, прихватив с пола, никакой другой мебели у меня просто не было, пару пакетов макарон по-флотски и сковородку, подаренную мне заботливой моей мамой в честь окончания университета. Я же, взглянув на бледно-голубое небо за окном, склонив голову набок, незаметно для самого себя задремал.

     Очнулся от доносившегося из кухни шума посуды и женского визга, среди которого я различил затихающий, но становящийся всё более злобным голос ВалВал, и звонкий Маринкин голосок, который понесло явно куда-то не туда:

     - А тебе какое дело, студентка я или не студентка? ... Ну и что, что преподаватель, сама что ли на него глаз положила? ... Да сама ты - блядь, звони куда хочешь!

     Мигом одевшись, только что без рубашки, я появился на кухне, где уже собрались все жильцы нашего дома. Чета преподавателей научного коммунизма, с очень обеспокоенными  лицами, пыталась не дать сблизиться конфликтующим сторонам, каждая из которых делала вид, что рвалась в бой с кухонной утварью в руках. Мария Михайловна, прижав руки к груди, всё приговаривала:

- Валя, милая, оставь, ведь она девочка совсем.

- Девочка?! Да таких девочек...!

     Наташа, студентка-вечерница, стояла, прислонившись спиной к печке, спрятав руки назад, и загадочно улыбалась своими распахнутыми шире обычного любопытными и, в общем-то, прекрасными глазками.

     - Как Вы смеете водить к себе студенток и устраивать здесь притон?! Какой Вы после этого преподаватель? – живо подступила ко мне ВалВал.

     - Такой же, как и до, - смущённо прохрипел я, – насколько мне известно, законом не запрещено приглашать гостей.

- Но только не своих студенток!

- Она не из нашего института.

- Это мы ещё проверим. Ну-ка, дайте Ваш студенческий билет.

- Да пошла ты в жопу, - довольно элегантно отрезала Марина.

     - Что это Вы мне тыкаете, я Вам не ровесница! – переводя разговор на высокий административный уровень возмутилась ВалВал.

- Ну, Вы, - нехотя согласилась Марина.

- Законом, может, и не запрещено, а про моральный кодекс строителя коммунизма

Вы забыли, молодой преподаватель? – хлестнула меня гневным взглядом беспощадного победителя ВалВал,  окончательно приведя выражение лица на уровень своего высокого положения.

     - Так ведь это только для тех, кто коммунизм строит, я – нет, - на мой взгляд, вполне логично отвечал я.

- Что- о-о-о?!!!

     И смею утверждать, что до сегодняшнего дня, за много-много прошедших лет, ни в жизни, ни в театре на сцене, ни в каком таком кино большего изумления, чем в этом «Что-о-о-о?!!!», я не встречал.

 

 

     Всю следующую неделю ВалВал меня не замечала ни в институте, ни дома. Сначала не замечала зло, потом с гордым презрением и ледяным лицом, к четвергу она стала меня не замечать несколько обиженно и потерянно, потом холодно и вежливо, и, наконец, в пятницу тепло, а в субботу в одиннадцать вечера постучалась в мою дверь.

     - Знаешь, лампочка перегорела, а мужчины в доме нет, поменять не кому. Не поможешь одинокой женщине?

     Сама в халатике тончайшего полотна, так что прекрасно видно, что хоть и маленькие, но трусики на ней есть, а больше, кроме самого халатика и золотых часиков, ничего.

     Мы прошли по коммунальному коридору мимо Наташкиной комнаты, Марии Михайловны, комнаты научных коммунистов и вошли в её полутёмную.

     Две стройные свечи горели на столе, и полированная мебель вдоль стен отражала их многократно.

     Парок над блюдом дивно пахнущих домашних голубцов, откупоренная бутылка  «Столичной» водки и две глубокие рюмки вытянулись на столе, приветствуя меня.

     Ковры так и стлались под ноги, и кровать, с чуть откинутым с голубых простыней одеялом, поглядывала многозначительно.

     ВалВал заперла за нами дверь на два оборота и положила ключик себе в карман, перекрыв мне пути к отступлению или бегству.

     - Давай выпьем по рюмочке, суббота всё-таки, - задушевно предложила она, - а лампочку потом ввернёшь, - и улыбнулась с вполне понятным мне намёком. – Выпьем по рюмочке, поговорим.

     Мы выпили стоя, и после водки она на мгновение прижалась ко мне.

     - Садись.

     Я сел.

     - Видишь, я уже вся обставилась, вся мебель чешская, ковры, посуда. К осени квартиру получу, а если замуж выйду, то трёхкомнатную. А сын, что сын, он всё равно у бабушки с дедушкой. Да ты не ломайся, – она взяла мою ладонь и положила себе на грудь, потом спохватилась и налила водки в рюмки.

     - Что тебе эти вертихвостки университетские?  Ты парень красивый, образованный, из МГУ, тебе совсем другое надо. Тебе поддержка нужна. Ты же тут никого не знаешь, а один сопьёшься и пропадёшь. У тебя же ветер в голове.

     Она стала говорить страстно.

     - Диссертацию тебе надо писать, а с защитой я помогу. Я в этом городе каждую сволочь знаю. Давай, ну, - начала она снизу расстёгивать пуговицы халата.

     - Давай, давай, - горячо шептали мне со стола голубцы, и призывно подмигивала бутылка «Столичной», - давай!

     - В партию тебе надо вступить, - уже едва задрожавшим голосом произнесла ВалВал и распахнула халат, - только дураки не стремятся к лучшему. Рекомендацию тебе я дам.

       Тело её было безупречно крепким и волнующим, с аккуратным чёрным треугольником, словно по лекалу вырезанным из чёрного квадрата, так что кровь моя бросилась вниз.

     - Ой! – воскликнул я, стукнув себя по лбу. – Я утюг оставил включённым. Гладил брюки и не выключил, надо же, я сейчас.

     - Но ведь ты вернёшься? - настороженно взглянула на меня ВалВал, нехотя запахивая халат и опуская руку в карман, но ещё не вынимая ключа.  

    - Конечно, - как можно простодушнее ответил я, – только утюг выключу и вернусь. А то пожар...

     И я, чтобы погасить недоверие в её глазах, наскоро её приобнял.

     Я снова прошёл по нашему коммунальному коридору мимо научных коммунистов, Марии Михайловны и всё ещё читающей какие-то свои книжки, судя по свету из-под двери, Наташеньки.

      Чуть захмелевший от двух рюмок натощак, я вошёл в своё убогое жилище, запер изнутри дверь, накинул крючок, разделся, погасил свет и лёг спать, прошептав:

- Ну, уж дудки, ни в какую такую партию. Never. (англ. Никогда) Сами вступайте.

     ВалВал поскреблась в мою дверь минут через десять, шепча моё имя. Потом громко постучалась, я молчал. Потом забила кулаком, ударила ногой и прокричала, уже никого не стесняясь:

     - Ну, гад, я тебе устрою! Ты у меня запоёшь, погоди только! Я тебя сначала из института выгоню, а потом в тюрьму посажу, за антисоветчину! Ты у меня, голубчик, в тюрьме кончишь, если со мной кончать не захотел! – и она довольно грязно выругалась.

     Это было серьёзное объявление войны, которое меня каким-то странным образом взбодрило, и я заснул с хорошими мыслями.

 

 

     На кафедре меня позвали к телефону, что было неожиданно. Кроме Марины, которая, с детства приплясывая в областном танцевальном коллективе, отправилась с гастролями по городам и весям, никто мне обычно не звонил.

     Звонил же друг Лёха из Москвы, и вкратце, из своего изотерического и подкуренного мира, сообщил, что послал мне в гости своего друга Ваню, да ещё с довесочком. «Москва- Воронеж», вагон и прочее, встречай. Приметы давать отказался, сказал, что и так не ошибусь, невозможно.

     Поезд пришёл всего лишь с двухчасовым опозданием, так что я даже не успел дочесть на своей любимой лавочке книгу. Ивана же и его довесочка узнал сразу.

     Иван был худой, умный, бородатый, интеллигентный и даже аристократичный. Уверенный в себе, как сын миллиардера или любимый брат короля, и на всё вокруг смотрящий петухом.

     Одет он был в фуфайку, какую-то немыслимую африканских цветов вязаную шапочку и туристические ботинки за одиннадцать рублей, какие и я сносил не одну пару.

     На носу его беспокоились круглые очки, поломанную дужку которых заменяла простая резинка, не исключено, что из трусов. За спиной висел солдатский вещмешок.

     Довесочком оказался угловатый скуластый громила с оспинами на лице, свирепым взглядом и неестественной бледностью лица, с окованным с углов не то чемоданчиком, не то сундучком в руках, одетый кое-как.

     Иван тоже сразу меня узнал, уж и не знаю по каким приметам. Мы мигом оказались в объятиях друг друга и он сказал мне «голубчик», я ему «здравствуй, ферец».

     Другого свалившегося на меня гостя звали, подстать фигуре, Гавриил, но Иван называл его запросто, Гаврюшей, понукал им, как хотел, подавляя своим умственным превосходством и витиеватыми речами.

     Иван оказался весельчак, и всю советскую власть снизу до верху почитал не более, как жухлую траву под ногами. Сам же был дипломированным биологом, внуком репрессированного академика, да ещё и потомком каких-то малороссийских святых, отчего место в раю, по его словам, ему уже было уготовано. После второго стакана я попросил его    и за меня замолвить словечко, когда он будет там, и Иван пообещал словами:

     - Ладно, если не забуду!

     Гаврюша, несмотря на свой ужасающий и грозный вид, повиновался Ивану, как раб из лампы, лишь иногда давая себе волю и хрипло вставляя в разговор:

- Ну, кого замочить? Давай замочу. Мочить надо всех, мочить.

Иван же, взахлёб смеясь, отвечал:

- Молчи, дуралей, мы тебе потом скажем кого.

 

 

     А дело было вот в чём. Когда-то, когда Гаврюша был маленький мальчик, он жил в Москве по соседству с Иваном и его матерью, одинокой женщиной.

     Родители Гаврюши были горькими пьяницами, отчего он всегда был не ухожен, голоден и часто бит.

     Со всеми своими бедами Гаврюша заявлялся к соседям, и те, кто посердобольнее, подкармливали его, одевали во что могли и жалели. Иванова матушка как раз и была самая добрая фея для Гаврюши, хотя это и не слишком помогло в его судьбе. С юности Гаврюша загремел по колониям, а повзрослев – по тюрьмам. Но верховенство и моральное лидерство, которые Иван взял над ним ещё в детстве, свято уважал.

     И вот, в очередной раз выйдя из тюрьмы, Гаврюша был определён на жительство в Воронежскую область, а Иван послан своей мамой сопроводить его, чтобы по дороге он не загремел обратно на нары, как уже случалось.

     Гаврюша дал честное слово в дороге не пить, не дебоширить, во всём Ивану повиноваться и слово своё держал, лишь временами предлагая ну хоть кого-нибудь урыть. Ничего другого, в благодарность за заботу о себе, он предложить не мог.

     Устроившись жить на полу под батареей, наворачивая мою пустую картошку, супчики из пакетов и макароны, Гаврюша и ко мне проникся чувством благодарности и вскоре, что-то поняв из наших с Иваном разговоров, предложил замочить ВалВал.

     А после того, как она однажды вызвала на моих подозрительных гостей милицию, стал говорить об этом постоянно, обозвал её на кухне нехорошими словами и систематически плевал в её суп.

 

 

     Была пятница, Иван, выдав мне десять рублей на Гаврюшино пропитание, с учётом ежедневных сорока копеек на кино и мороженое, и  сказав на прощание: “I wish you all the best”(англ. Желаю вам всего наилучшего), возвратился в Москву, оставив мне на попечение своего протеже до понедельника, когда в областном МВД решится его судьба и определится, в какое именно захолустье направят его под надзор милиции подметать улицы.

     Гаврила вёл себя прилично, но было видно, что из последних сил. Всё чаще в его глаза забирался пугающий меня дым, загорались не очень мирные звёздочки.

     ВалВал не теряла времени, и в полдень меня вызвали в партком, куда я, не имея к коммунистической партии никакого отношения, само собой, не пошёл.

     - Ну, как же Вы не понимаете, ведь партком для всех, - изумились, всплеснув руками, женщины на кафедре, - это же наше начальство!

     Я, впрочем, и сам это прекрасно знал, да прикидывался дурачком.

     Недолго. Позвонила секретарша ректора и тоном рассерженной тёщи велела в понедельник с утра явиться к ректору в кабинет. Заварилась каша.

     После последнего моего вечернего семинара мы с Гаврюшей и Ивановыми деньгами завалились в пивной бар.

 

 

     Ничего в жизни не меняется, кроме нашего к ней отношения. Гаврюша, едва выпив пару кружек, совершенно преобразился, словно сломал скорлупу, разорвал путы. В движениях и речах его появилась уверенная лёгкость, и какая-то хитринка замелькала в глазах. Он доверительно сообщил мне, что ВалВал решил не мочить, чтобы из-за неё, падлы, не садиться. Что он её просто отравит. Подсыплет крысиного яду в суп, и пусть околевает.

     Я пытался посмеяться шутке, но Гавриил был серьёзен и смотрел не мигая.

     Мы заказали по третьей кружке, и Гаврюша пошёл в туалет. Вернувшись минут через десять, он разжал гигантский свой кулак и вывалил на стол несколько трёшек и рублей с мелочью, вместе с оторванным от чьей-то рубашки воротником.

     Из туалета вывалились два жлоба с разбитыми носами и оторванными пуговицами.

     - Фраера, - прокомментировал Гавриил и засмеялся, как над шуткой.

     - Допиваем, - подумал я, - и надо уходить.

Это было ошибкой, уходить надо было сразу.

     На выходе нас ждала кодла местной шпаны, хотя наполовину и состоящая из подростков и прыщавых юношей-допризывников, на другую половину – из вполне созревшей сволочи.

     Опыта в таких делах Гаврюше было не занимать, и, без лишних разговоров съездив тем, кто был поближе, по физиономии, он рванул в темноту. Я, под градом камней и улюлюканьем, за ним. Бежали во всю прыть, а её у нас оказалось на удивление так много, что растянувшиеся на полквартала преследователи отставали от нас, как собаки от автомобиля. Хорошая была погоня, добротная. С продиранием сквозь кусты шиповника, пермахиванием заборов, запутыванием следов, прыжками через битые кирпичи и падениями в канавы. Словом - достойная пера самого Сергея Юрьенена.

     Запыхавшиеся, мы со всего размаху выбежали на ярко освещённый перекрёсток. Гаврюша лидировал и попал прямо в руки трёх, выгодно устроившихся в тени роскошного тополя милиционеров. За ним и я.

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29