Добро Пожаловать

Призывая ангелов

                                             

(Беседа на фоне нового романа)

На вопросы Сергея Юрьенена отвечает автор - Юз Алешковский

 

 

В год своего 75-летия «священный монстр» российской словесности залетел в Прагу. Был апрель 2004 - над живой литературой на радио «Свобода», полвека считавшемся «писательским», уже был занесен топор Формата. Буквально через несколько дней после нашей студии был порешен мой часовой «Экслибрис», не дотянувший, таким образом, до собственного юбилея – 18-летия в эфире. Беседу не услышали ни демоны, ни ангелы. Перед вами первопубликация.

 

С.Ю.

 

 

С.Ю. Жизнь оказалась долгой, сказал Иосиф Бродский, который, кстати, предпочитал писателя Алешковского Томасу Манну. Тебе, родившемуся в 1929 году, году Великого и Ужасного сталинского Перелома, тоже кажется долгой жизнь, прожитая до сего момента? 

 

Ю. А. Меня твой вопрос возвращает к лагерной мудрости: день тянется долго, а 10 лет проходят быстро. Вот то же самое и с жизнью. Когда теперь думаешь, физически представить себя такого, 75-летнего, совершенно невозможно. Вспоминаются слова великого Оскара Уйльда: Трагедия человека не в том, что тело стареет, а в том, что душа остается молодой. И это, между прочим, замечательно. Потому что, когда я наблюдаю людей, у которых все наоборот - душа дряхлеет и тело дряхлеет вместе с ней или же тело остается еще молодым, что выглядит пародией, - мне их жалко. Одним словом, так и должно быть. Как в юности не представляешь себя стариком, это может только пугать воображение, так, собственно, и в старости, а этим словом я смело называю нынешнее свое состояние, и даже пробую им упиваться… словом, это все   похоже. И вообще не занимает психику, если только не думать о времени. Отпущенность его уже чувствуешь, и поэтому, может быть, подсознательно уже соразмеряешь какие-то свои замыслы с возможностями. Пару слов насчет меня как писателя. Если покойный Бродский, любимый мною безгранично, сравнивал меня с Томасом Манном, то прошу серьезно не  обращать внимание на это сравнение, потому что гениям свойственна как доброта, так и некоторая скороспелость суждений. А тем более содержательность этих суждений: потому что мы вовсе не знаем, о чем именно, сказав эту фразу, думал Бродский…

 

С.Ю  Иосиф Александрович не сравнивал – просто предпочитал писателя Алешковского романисту Манну.

 

Ю.А.  … и почему именно предпочитал. Это все связано с речевой стихией, которая не делает меня выше этого великого писателя.

 

С.Ю.  В год твоего 75-летия ты преподносишь нам невероятный подарок – начинаешь знакомить с твоим новым романом «Слепой ангел».

 

С.Ю.  Ужасно рад угодить и тебе лично и всем нашим слушателям. Только должен сказать, что преждевременным мне было бы считать этот роман законченным -  совершенно! Он требует достройки. Суеверное чувство мешает мне поставить точку, ибо она еще не поставлена.  Над ним еще идет работа. Это большой роман, и тут задача не столько дописывать, сколько выкидывать.

 

С.Ю.  В конце прошлого века в Москве у тебя вышло четырехтомное собрание сочинений. Казалось бы, законный повод почить на лаврах и сочинять мудрые строфы от имени поэта Юза Фу. Вместо этого ты, еще до выхода собрания сочинений переживший в Америке операцию на открытом сердце, пустился в предприятие, которое требует много лет и массу сил. Более того, благополучно завершаешь.

 

Ю.А.  Опять-таки суеверное чувство не позволяет мне сказать: благополучно. Благополучно, это когда поставлена точка, а печать - даже уже за бортом собственно создания…

 

С.Ю.  Не знаю, почему,  возможно из-за китайских твоих стихов, мне вспоминается Мао Дзе-дун. Написать в таком зрелом возрасте роман – почище предприятие, чем переплыть Янцзы. Что тебя на это подвигло?

 

Ю.А.  Тем более, если уж продолжать сравнение, мой труд, действительно, труд многолетний, не окончился культурной революцией, отвратительной, как у Мао. Что касается операции, то скажу: лучше на открытом сердце, чем на закрытом. Раз. Единственное, что меня смущало поначалу, когда я, одолеваемый совершенно образом романом, похожим на женскую половую клетку и мужскую в первую секунду зачатия, когда замысел был еще в коротеньком образе… Я перенес операцию, и желание вырастить этот роман, воспитать его во чреве своем и выдать в свет, превозмогало все: и боль, и тяжесть этой самой анестезии, - потому что башка, я потом заметил, работала не так, я не узнавал ни своего пера, ни своего голоса, и мне пришлось выкинуть страниц 300… 

 

С.Ю.  Как происходила работа над романом?

 

Ю.А.  Я уже говорил, что момент зачатия образа в воображении…

 

С.Ю.  На операционном столе?

 

Ю.А.  Это не было ни столь романтично, ни столь трагично. Это вообще происходило, по-моему, до операции. Но тем не менее писать я не начинал, а проистекало это так же, как  зарождение образа. Аналогии могут быть только с моментом зачатия плода во чреве. Или человека, или животного. А затем уже начинается пестование, и если продолжать пользоваться этой метафорой, то продолжается внутриутробный рост образа, обретающего, подобно плоду, черты будущего человека или будущего зверя. Точно так же происходило у меня. И, наконец, я начал писать, и это как раз совпало со временем после операции, буквально на третий день. И мне казалось, что пишу вдохновенно. Мне казалось, что я полностью соответствую, начинаю соответствовать замыслу и подчиняюсь ему. Писать, правда, после операционного состояния, несколько такого отходного, или приходного, или прихОдного, было тяжеловато. Но тем не менее - писалось. А потом по прошествии некоторого времени я начал испытывать трудности. Я замечал разницу между замышленным звуком и его исполнением – скажем так.

Сочиняемое складывается из массы элементов – звуков, красок, характеров, того, сего. Я стал замечать, что как будто не я это пишу. Мне трудно было осознать, что из-за анестезии, отключившись на несколько часов от реальности, я потерял отчасти и способности. Что происходит с мозговыми клетками, неизвестно. Что происходит с содержимым  этих клеток – неизвестно тоже. После наркоза некоторые люди теряют память – частично или полностью. Происходит масса мозговых аномалий, которые со временем исчезают, но что-то не проходит бесследно. Я не относился трагично к этому. Трагичным казалось лишь то, что работа над рукописью не приносит мне наслаждения. Я начал переписывать. Стал искать звук. Я нарочно пользуюсь термином музыкальным, далеким вроде бы от прозы. Я начал искать звук и вдруг, как мне показалось, услышал. Звук стал формировать черты стиля, помогая уже чисто технически воплощать в прозе мой замысел. Я не старался при этом быть сдержанным, я позволял себе быть многословным, ответвляться, я даже… внутри романа есть маленькое такое отступление об отвлечениях, где я сравниваю писательское воображение с речкой, выбирающей себе русло, позволяющей себе возможность ответвиться, растекаться рукавами, образовывать лиманы или возвращаться вспять. Одним словом, позволял себе писать так, как хочется, никем не подгоняемый, а подгоняемый только временем самого замысла, его желанием жить, его интеллехией, если говорить на языке биологов.

 

С.Ю.  И этот первый период работы над романом завершился тем, что пес его обрушил на пол?

 

Ю.А.  Вот то-то и оно. Когда все улеглось и стало создаваться, и дело было, короче говоря, в ежедневном сочинительстве, пес мой, замечательный, любимый пес спаниель Яшка, он в этом абсолютно не виноват… провод от лэптопа свисал вниз со стола, то ли он кошку там где-то почуял, то ли пришла его любимая мать, то есть моя жена, любимая мама точнее говоря, короче, он резко дернулся, когда дрых около меня, и сшиб на пол этот самый лэптоп, в котором, конечно, что-то случилось. И его тоже пришлось оперировать – скажем так. На открытом сердце. Специалистам по электронным приборам в университете Уеслиен. Кое-какие файлы удалось спасти, но дискеты со спасенными файлами, не переводились на новый компьютер, который пришлось купить. Это довольно дорогая была для нас затея, кроме всего прочего. Но это ничего... Кое-что погибло, кстати. Погибло, к счастью, то, что и должно было быть выброшено. И отчасти я благодарен своему псу – потому что выходило лучше, чем было прежде. Не было счастья, да несчастье помогло. И вообще лишний раз подтвердило мою старинную такую, оптимистическую, может быть, кажущуюся другим людям глупую, теорию о том, что все к лучшему. Речь, разумеется, не о поверхностных значениях, а о глубинных, не подвластных нашему анализу… Все, на мой взгляд, получилось к лучшему, и даст Бог, неплохо, и окончится.

 

С.Ю.  «Слепой ангел» - название парадоксальное. Каким образом ангел может быть слеп?

 

Ю.А.  Я побоюсь открывать разные секреты опять-таки из суеверных соображений – я много раз оговариваюсь. Потому что, действительно, мой нрав таков, что… Можно тут я возвращусь к маленькой притче? У траппистов - то есть у членов монашеского ордена, для которых молчание - это есть и обет, и призвание, и действие в реальной жизни, существует поверие, восходящее к кому-то из святых отцов церкви, богослову: демоны, всякая нечисть, способны слышать выговариваемые мысли, а измышленные про себя и мыслимые про себя – они не слышат. И вот, по-моему, на этом и основано авторское суеверие. Но это не только авторское – это и народные поверья. Не болтай лишний раз. Не каркай о здоровье. Не каркай, что сделано, когда делается. И так далее, и так далее. Это я намерено говорю, уже не боясь демонов и призывая на помощь ангелов. Но вернемся  к названию. «Слепой ангел» - это роман о слепом музыканте и его ангеле-хранителе. Рассказывать, почему именно слеп ангел, не буду, читатель, дай Бог, узнает это из самого текста. Я даже не скажу, кто именно слепой ангел – музыкант или ангел-хранитель. 

 

С.Ю.  Роман начинается с эпиграфов. Мог бы ты их представить?

 

Ю.А.  Может быть, я остановлюсь на каком-нибудь одном…

 

С.Ю.  Позволь это сделать мне: «- Что делать? - Ничего не поделаешь». Из последнего сна и заключительной беседы помирающего Ульянова с  призраком Чернышевского». Расскажешь, на что ориентируют нас эти эфиграфы, на какие темы, идеи, коллизии?

 

Ю.А.  Это, действительно, один из эпиграфов, он сам по себе шуточен и мною измышлен, но, как всегда, за эпиграфом скрывается сторона содержания. Потому что «Что делать?» имеет отношение к самому внешнему, самому поверхностному слою действительности. К тому слою, которым и занимались, к несчастью, не только Чернышеаский и Ленин, но миллионы россиян и всех других имперских народов. Я  думаю, что Чернышевский, открой он свои вежды, прозрел бы и уничтожил вопросительный знак в названии своего известного романа.

 

С.Ю.  Второй эпиграф рифмуется с первым, по видимости: «Ни шагу назад. Но и ни шага вперед». Андрей Битов.

 

Ю.А.  Мне очень нравится это высказывание моего друга, умнейшего человека и замечательного писателя Андрея Битова. Потому что это тоже имеет отношение и к роману, и к постсовковой действительности, к которой мы, очевидно, еще вернемся, и, собственно, к творчеству в слове и мысли. Ибо обыгрывается в этом эпиграфе все. Кроме всего прочего, это еще и смешно. «Ни шагу назад. Но и ни шагу вперед!» Или наоборот: «Ни шагу вперед! Но и не шагу назад». Это гораздо мудрее, чем «Шаг вперед, два шага назад» - известная работа псевдофилософа Ульянова.

 

C.Ю. И, наконец, третий эпиграф, который ориентирует, очевидно, на коллизию романа: «В жизни важно принимать желаемое за действительное».

Чьи это слова?

 

Ю.А.  Это слова фрейлины И, то есть лирической героини цикла моих псевдокитайских стихов, моей любимой подруги и жены Иры Алешковской. Я считаю эти слова потрясающе мудрыми и во многом долженствующими определять поступки человека и отношение к реальности. Ибо принимать действительное за желаемое - это случается на каждом шагу и приводит к невообразимым трагедиям как отдельные личности, и народы, так и  учения, и догмы. Хотя догмы гораздо почтенней различных политических доктрин и учений. Я не думаю, что фрейлина И в своей жизни руководствуются, в отношении ко мне, этими словами, что она принимает действительное за желанное. Или за желаемое. Мне очень нравятся эти слова… Да они и всем нравятся моим знакомым. И я решил, что они тоже будут эпиграфом к роману. Хотя, может быть, я избавлюсь от всех эпиграфов или от двух из них. У меня есть и еще какие-то строчки. Вообще, когда начинаешь искать эпиграфы, то строк для них отказывается больше, чем строк самого романа…

 

С.Ю. Начало заставило вспомнить Федора Михайловича, его первый роман, первый большой роман «Преступление и наказание». Достоевский, которому не суждено было дожить до 75 лет, он ушел в 60, оставил не менее великую книгу замыслов. Я подозреваю, что есть и у тебя такая. Можно в нее заглянуть?

 

Ю.А. Всегда пожалуйста. Не то чтобы замыслы, направленные в будущее, а много замыслов невоплощенных, лежащих уже в десятках страниц на полках. А случалось это так. С вдохновением начинаешь что-либо сочинять, ну какой-нибудь роман, не скажу названия…  сочиняешь, сочиняешь, а потом чувствуешь – ты можешь это дописать, но качество вдохновения… основная для меня вещь, если говорить о писательском труде, о труде любого художника,  – качество вдохновения. И вот чувствуешь, что оно снижается, пропадает любовь к замыслу.   Случается то же самое, что с матерью, которую кладут в больницу на сохранение… причем, никто у плода не спросил, хочет он появляться на белый свет или не хочет, но писатель, в данном случае я, имеет возможность прекратить существование замысла, что я не раз и делал. Я жалею, потому что как замысел он был мне дорог, открывались какие-то возможности, но! возникающая словесность сильнее и моего воображения, и моего отношения к себе, - она  подчиняет себе, заставляя продолжать ее или прекратить. И я прекращал. 

 

С.Ю.  Попробуем конкретнее. Мы помним с тобой замыслы Достоевского. Хотя бы только по названиям: «Житие великого грешника», «Атеизм»…

 

Ю.А. Например - «Три удара по голове». Это на самом деле был для меня серьезный замысел. Потому что это три реально пришедшихся на мою голову удара. Это удар куском асфальта в раннем детстве, мне было четыре с половиной года, - в висок, что, по-моему, может быть, это сделал даже ангел руками мальчишки старше меня лет на пять, которого я так по-детски дразнил: «Жук, жук, жук…» - это же не оскорбление. Короче, он взял кусок асфальта и кинул мне в голову. Я был спасен, благодаря тому, что отец это увидел, он на подоконнике первого этажа читал какую-то газетенку, он меня схватил, отвез, помню, в Морозовскую больницу. Не дожидаясь скорой помощи, а я вопил: «Не надо скорую помощь!» Он  сказал: «Посмотри на себя в зеркало!» Я посмотрел и увидел в правом виске огромную дыру. Как я выжил, не знаю, но слава тебе Господи. Накладывали швы, потом я ходил с повязкой. Это первый удар. Я убежден, что он повредил какие-то центры обучения во мне: так лентяй и недоучка оправдывает свое лентяйство, свою необразованность и вообще свое ничтожество по линии обучения. Да. Тем не менее удар. А второй удар, это я был мальчишкой, не буду говорить, кем он был нанесен,  нанесен он тоже был по голове, у меня до сих пор рубец, и я никогда не обижался на этот удар. Тем не менее, это было, было во времена какого-то взросления. Сразу после этого я начал читать… Уленшпигеля я уже прочитал, я стал читать Дюма, Жюль Верна, и это были для меня вехи внутреннего воспитания. А третий удар – это удар прикладом по голове, выведший меня из сознания, оставивший на башке метку, но это ладно. Было кровотечение какое-то, но при ударе головы важнее сам удар, чем порча каких-то сосудов… на этот раз обошлось без кровотечений, без кровопролития…

12Содержание

Новости и Объявления

Обьявления

На сайте были опубликованы обязательные требования к авторам "Нового Берега".

На нашем сайте публикуются В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ романы и повести, фрагменты которых опубликованы в Журнальном Зале.

Новости

Новый номер на сайте

Сегодня был опубликован 65й номер журнала.

2019-06-13
Новый Номер

Сегодня был опубликован 64-ый выпуск нашего журнала.


В связи со скорым закрытием Журнального Зала, все дальнейшие публикации журнала будут происходить исключительно на нашем сайте.

2019-05-13
Новое на сайте

Сегодня был опубликован 63-й номер журнала.

2019-04-29